Recent additions, changes and updates to Don's Maps


Navigation

Back to Don's Maps




Истории от Дмитрия Никоноровича

Описание жизни в Воронежской области недалеко от районного центра Кантемировка Воронежской области предоставленное Владимиром Городнянским и полученные им от своего отца.



Stories from Dmitry Nikonorovich

Stories of life in the Voronezh area, in the part called Kantemorovka, from Vladimir Gorodnjanski's father






Дикий гусь и… Юнкерс

Как-то, проснувшись рано утром, я вышел на балкон у себя дома на пятом этаже, где мы живём. В это раннее утро конца мая на улице еще было безлюдно, не было никакого движения. Стояла тихая, теплая погода, хорошо дышалось свежим воздухом, еще не загазованным автомобильными выхлопами. С балкона, с высоты пятого этажа, хорошо просматривалась вправо и влево пустынная улица. Я глянул влево, и увидел летящую по направлению к нам вдоль улицы на высоте пяти-шести этажей, какую-то большую птицу. Когда она пролетала у меня перед глазами, я увидел, что это был дикий гусь. Заметно было, что он летит на исходе своих сил, тяжело взмахивая большими крыльями, вытянув вперед свою длинную, как палка, шею.

Справа от нашего дома улица заканчивалась Т – образным перекрестком, а за перекрестком был крутой обрыв. Сразу под обрывом начинался парк, за вершинами деревьев которого виднелась водная гладь залива. Туда-то и летел гусь. Видимо, обессилев, он отбился от стаи и из последних сил старался дотянуть до спасительных для него вод залива. Вскоре он скрылся из вида, а я все смотрел ему вслед и гадал: долетел ли он туда?

Я еще долго был под впечатлением увиденной необычной картины и думал о судьбе одиноко летящего из последних сил гуся. Что-то не давало мне сразу же забыть его, что-то шевелилось в моей памяти, схожее с его необычным полетом. И вдруг я вспомнил, что это было, что мне напомнил этот полет.

А было вот что. Я был тогда пятнадцатилетним подростком; была зима 1943 года. Шла война. Наша армия только что освободила наше и другие села от немцев, тесня их дальше на запад. Фронт, пройдя через нас, остановился в пятидесяти километрах западнее; в тихую погоду оттуда доносилась, ослабленная расстоянием, артиллерийская канонада.

Совсем рядом с нашим селом на ровном обширном поле, военные оборудовали временный полевой аэродром, на котором стали базироваться штурмовики и истребители, постоянно летавшие к фронту на боевые задания. Часто прилетали немецкие Мессершмидты, и в небе над аэродромом и селом завязывались воздушные бои.

Для охраны от нападения с воздуха рядом с аэродромом была установлена огневая точка: четырехствольный спаренный зенитный пулемет на турельной установке. Он был установлен возле большой скирды из ячменной соломы в трехстах метрах от крайних деревенских хат. Я каждый день, взяв с собой санки, ходил туда за соломой для коровы. Сена не было, и корова хорошо ела эту солому.

Однажды, надергав соломы из скирды и привязав ее на санках, я направился, было, домой. В этот раз у пулемета дежурил пожилой солдат, по внешнему виду то ли казах, то ли киргиз. В шапке с опущенными и подвязанными под подбородком он прохаживался вокруг установки, чтобы согреться, хлопал себя руками в рукавицах по бокам. Стояла ясная, морозная погода.

Глянув налево, я обратил внимание на приближавшийся к нам со стороны противоположной фронту самолет, летящий на высоте не больше ста метров, размерами явно больше чем истребитель или штурмовик. Я остановился в 15-ти метрах от пулемета и стал наблюдать за самолетом.

Пулеметчик тоже увидел приближавшийся самолет, похоже был озадачен и засуетился, явно не зная, что делать, хотя и вскочил на свое место у пулемета. Наверное, он и подумать даже не мог, чтобы чужой самолет мог лететь так низко и так близко от нашего аэродрома. А когда уже стало явно видно, что летит немецкий бомбардировщик, он совсем растерялся.

Australopithecus afarensis

Flugzeug Junkers Ju 88

Photo: Petertil
Permission: Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Germany license.
Attribution: Bundesarchiv, Bild 101I-433-0881-25A / Petertil / CC-BY-SA




Самолет медленно пролетал перед нами. Это был грозный немецкий бомбардировщик Юнкерс 88. Отчетливо видны на хвосте и на корпусе кресты и даже за стеклами кабины угадывается какое-то движение. За самолетом тянулась негустая полоска дыма; он летел на одном моторе, из которого, видимо, выжимали все возможное, чтобы долететь до своих, за линию фронта.

Какая мишень была для пулеметчика! Я ждал, что сейчас прогремит пулеметная очередь и самолет врежется в землю. Хотелось кричать: «Ну давай! Давай же стреляй!». Но пулемет так и не застрочил, а самолет все удалялся и, наконец, стал недосягаем для пулеметного огня.

И тут же со стороны хат показался бегущий к нам военный. В расстегнутом полушубке, с выбившимися из под шапки волосами, он бежал и кричал, безбожно матерясь. «Почему, мать твою так, не стреляешь? Под трибунал пойдешь, негодяй!»

Тяжело дыша, подбежал к установке и стал кричать на пулеметчика, понося его всевозможными ругательствами. Тот стоял перед ним, виновато потупившись в землю и что-то бормоча в оправдание.

Жалкий вид был у него. А ведь мог бы стать героем, сбив летевший ему прямо в руки вражеский самолет, орден мог бы получить. Вот так летевший мимо меня из последних сил дикий гусь, стараясь долететь до спасительного залива, напомнил мне что-то подобное, увиденное мною в годы войны, когда, уже подбитый Юнкерс, из последних сил, пролетая у меня перед глазами, тянул за линию фронта.

The Wild Goose and The Junkers

When I got up in the morning, I went to the balcony of my home on the fifth floor, in Tallinn, Estonia, where we now live. It was the end of May, early in the morning, and the street was still deserted, there was no traffic. It was quiet, warm weather, and it was good to breathe the fresh air not yet fouled by car exhausts. From the balcony, at the height of the fifth floor, there was a good view to the right and left of the empty street. I looked left and saw flying towards me along the street at a height of five or six floors up, a large bird. When it passed in front of my eyes, I saw that it was a wild goose. It was noticeable that it was flying at the end of its strength, ponderously flapping its big wings, with an outstretched neck like a long stick.

Australopithecus afarensis

Greater White Fronted Goose, Anser albifrons.

Photo:Rainer Mönke
Source: http://ibc.lynxeds.com/photo/greater-white-fronted-goose-anser-albifrons/flying-goose




To the right, our street ends in a T junction, and after the crossroad there is a steep drop, a cliff, with a treed park below. Through the tops of the trees you can see the waters of the Gulf of Finland. Apparently the goose had strayed from the flock, and exhausted, he used his remaining strength to hang on until he could get to the safe haven of the waters of the gulf. Soon he was out of sight, and I looked where he had gone, and wondered whether he had made it safely to the sea. I hoped so.

I felt that I had seen an unusual occurrence, and thought about the fate of that lone flying goose at the end of its strength. Something about it kept me from immediately forgetting it, something stirred in my mind, something similar to that unusual flight. And suddenly I remembered what it was that reminded me of the flight of the goose.

I was just a fifteen year old teenager, and it was the winter of 1943. We were at war, and our army had just released a neighbouring village from the Germans, pushing them further west. The front had passed through our village, and was now bogged down fifty kilometres to the west. In calm weather we could hear the just audible sounds of artillery.

Very close to our village on a vast flat field, a temporary military airstrip had been made, on which were based attack aircraft and fighter jets which flew constantly to the front on combat missions. German Messerschmidt aircraft often flew over, and in the sky above the airfield and village there were dogfights between their aircraft and ours.

To protect against air attacks, a gun emplacement had been constructed. There were quadruple twin anti-aircraft guns, installed near large stacks of barley straw three hundred metres from the outer village houses. Every day I went there dragging a sled, to get food for the house cow, from which we got our milk. There was no hay, and the cow thrived on the straw.

Once I had taken straw at random from the stacks and tied it to the sled, I started to drag it home. An elderly artillery soldier of Kazakh or Kyrgyz appearance, in a Ushanka winter hat tied under the chin with cord, was walking around the gun to warm up, slapping his gloved hands on his sides to try to stay warm. It was clear, frosty weather.

Glancing to the left, I noticed approaching us a large aircraft bigger than a fighter, possibly a bomber, flying at a height of not more than a hundred metres above the ground. I stopped, fifteen metres from the gun emplacement, and watched the plane.

The gunner also saw the approaching plane, and appeared to have been taken aback, and bustled about aimlessly, obviously not knowing what to do, though he then jumped to his place at the gun. Perhaps he could not believe that an enemy plane could fly so low and so close to our airfield. When it became clearly evident that it was in fact a German bomber, he was really confused.

The plane was flying slowly in front of us. It was the formidable German Junkers 88 bomber. Clearly visible on the tail and on the body were the crosses of the German insignia, and I could even see some movement of the pilot in the cockpit. From the aircraft stretched a rather thin plume of smoke, and he was flying on only one engine, from which he was extracting as much power as he could to reach safety on the other side of the front line.

What a target for the heavy artillery! I waited now for the thunder clap of the gun and the plane crashing to the ground. I wanted to scream 'Come on! Shoot!' But the gun remained silent, and the plane lumbered on, and finally was out of range of the gun.

And then from the huts a soldier appeared, running towards us with an unbuttoned fur coat, with a felt cap on his head. He ran towards the man at the gun, screaming 'Why didn't you shoot, you fucker? You will be court martialed for this you bastard!'

Panting, he ran to the emplacement and began shouting at the gunner, denouncing him with all sorts of insults. The gunner stood in front of him, looking down guiltily at the ground and mumbling his justifications.

He was pathetic. But he could have been a hero, shooting down the enemy aircraft flying straight into his arms, and been rewarded with a medal.

That is why the wild goose flying past me, making a last effort to reach the safety of the bay, reminded me of this memory. I had seen something very similar in the war, when the already stricken Junkers, making a last effort, flew in front of me, and made it to the other side of the front line.








Восточная Пруссия



Ночью, когда все уже спали, поезд остановился на какой-то станции. Рано утром, когда еще не рассвело, и первые проснувшиеся стали выходить из вагонов по нужде, прямо перед нашим вагоном на газоне увидели мертвого солдата, нам незнакомого. Он лежал на спине, раскинув руки; череп и лицо его были разрублены, видно, сильным ударом топора. Убит он был ночью, когда мы все спали.

v Место, где остановился ночью наш поезд, было уже в Германии. Это был немецкий город Инстенбург. Хотя война кончилась еще в мае, здесь еще убивали наших солдат. Враг был рядом. Так встретила нас Германия, чужая, враждебная нам страна, с которой мы воевали долгих четыре года. Думал ли я тогда, в 1942-ом году, когда немецкие солдаты, такие бодрые, веселые, победителями ворвались в наше село и стали хозяйничать, думал ли я тогда, что, как солдат Красной Армии, как победитель, буду шагать по их дорогам, по их полям?

Очень разбирало любопытство: хотелось увидеть эту Германию, но была лишь возможность окинуть взглядом близлежащие дома, немного побродить по вокзалу, набитым множеством людей – это были люди, возвращавшиеся в Россию из немецкой неволи, куда были угнаны немцами на принудительные работы.

Одного лишь беглого взгляда на город было достаточно для того, чтобы увидеть его непохожесть на наши российские города. Крыши из красной черепицы, куда ни глянь. Итак, мы, молодые советские солдаты, прибыли в Германию, чтобы заменить своих старших солдат, уходивших после Победы домой.

Здесь, в Инстенбурге, наш эшелон начали расформировывать. Часть солдат оставили в городе, с остальными эшелон ушел дальше, до следующей станции. Оттуда мы, разными колонами, двинулись пешком в разных направлениях, В нашей колоне насчитывалось около ста человек.

Шли в темноте, накрапывал дождь, шинели отсырели, и от них шел пар. Начало светать, дождь прекратился, рассеялись облака, взошло солнце и осветило местность, по которой мы шли. Все с интересом смотрели по сторонам, разглядывая немецкие пейзажи. Местность была ровная, без холмов, по сторонам простирались неубранные, не вспаханные поля. Вдали, изредка, открывались взору какие-то постройки, крытые красной черепицей. Изредка встречались перелески. Показались впереди идущие нам навстречу многочисленные колоны, вернее толпы, женщин, молодых девчат и парней – это добирались домой, в Россию, бывшие в рабстве у немцев, люди.

К вечеру вошли в какой-то лес, вернее не лес, а парк. Уж очень чисто там было для леса: никаких лишних зарослей, завалов, сухих деревьев – ничего этого не было: все было ухожено, расчищено. Среди деревьев расположены какие-то постройки. В окружении одноэтажных домиков высился обширный, двух этажный дом с какими-то башенками, пристройками. Своей архитектурой он был похож на маленький средневековый замок. Немного в стороне располагалась конюшня, каких до этого я нигде не видел. Как выяснилось позже, это было имение одного богатого бюргера, который бежал на запад при приближении Красной Армии. Разбитые пианино, валявшиеся во дворе, разбитые дорогие кресла, шкафы и прочая домашняя утварь говорили о том, что жили здесь не бедные люди. Комнаты, оклеенные красивейшими, дорогими обоями, потолки с лепными узорами, изразцовые печи, красоты изумительной. Но кругом разгром, развал. В этом имении нас и расквартировали.

Навели порядок в жилых помещениях, убрали территорию, в конюшне появились лошади, предназначенные для артиллерийских упряжек. Наша служба продолжилась снова в артиллерии на конной тяге.

И снова судьба определила меня в учебный батальон, который был сформирован для подготовки командиров орудий. Как-то, уже зимой, нас, семеро солдат во главе с сержантом, откомандировали для подготовки места расположения будущего учебного батальона.

Отправились в путь на санях розвальнях, бог знает, откуда там взявшихся, и запряженных одной резвой лошадкой. Получили сухой паек на несколько дней, одну винтовку с патронами на всех, сели в сани, и лошадка рысью побежала по зимней дороге, которая все глубже уходила в довольно большой, девственный лес. За целый день в пути не встретилось ни одного населенного пункта. Зато лес становился все гуще, все темнее. Громадные ели подступали к самой дороге.

День уже близился к концу, когда вдруг перед нами открылась живописная картина: среди леса, на большой поляне, по ее краям, образуя круг, стояли с десяток аккуратнейших, красивых одноэтажных домиков, похожих на коттеджи. В лесу тишина, вокруг ни одной живой души, ровным покрывалом на всем лежит толстым слоем, никем нетронутый чистый, белый снег. Никаких следов на снегу, ни одной протоптанной дорожки нигде не видно. Красота сказочная.

Здесь, в глухом лесу, подальше от посторонних глаз, у немцев была школа подготовки шпионов разведчиков. Теперь нам предстояло здесь учиться на командиров орудий. Мне, между прочим, уже второй раз.

Обошли и осмотрели все дома. Если снаружи их вид был изумительным, то внутри царил хаос, разгром: разбитые двери, окна, поломанные стулья, кровати, горы мусора. Привезшие нас двое солдат, уехали обратно, в расположение; мы, семеро, остались одни. Надвигалась ночь, надо было подумать о ночлеге. В одном из домов, на втором этаже облюбовали комнату, приспособили печку, вроде буржуйки, растопили, поели, попили чаю. Подперли двери изнутри, распределили очередность дежурства и уснули крепким сном, кроме дневального, который поддерживал огонь в печке и охранял сон спящих солдат. Когда ночь перевалила на другую половину, меня разбудили на дежурство. Я сел около печки, смотрел на огонь и изредка подкладывал дрова. Тишину темной комнаты нарушало потрескивание дров да похрапывание спящих. Немного было не по себе. Воображение рисовало обстановку, в которой мы находились: глухой лес, ночь, на многие километры ни души и, может быть, в этом лесу немецкие партизаны, следившие за нами. И вдруг я услышал приглушенные голоса внизу, на первом этаже. К нам на второй этаж вела деревянная лестница, и я явно услышал, что по ней к нам кто-то осторожно поднимается.

Я схватил винтовку и, не поднимая шума, растолкал ребят. Все замерли, прислушиваясь. Слышно было, как какие-то люди подошли к нашей двери и прислушиваются. Потом по-русски голос: «Да здесь они! Стучи!» Раздался стук в дверь. « Кто там? - спрашиваем. «Свои» - ответили нам, и мы узнали знакомый голос.

Оказалось, что следом за нами приехала еще одна группа. Остаток ночи коротали вместе. Было уже веселее. Днем работали: наводили порядок в домах, расчищали дорожки от снега. Скоро эта тишина огласится командами сержантов, строевыми песнями, без которых строй не проходил и ста метров, как требовал командир учебного батальона. Командира-самодура, как оказалось впоследствии.

Здесь предстояло прожить еще одну зиму после призыва, потруднее той, которую прожили в учебном полку под Тамбовом, несмотря на то, что жить предстояло не в душных землянках, а в шикарных коттеджах.

Прошло немного времени, и началась служба, насыщенная занятиями и работами; работали по наведению порядка в домах по обустройству быта. Наше учебное подразделение насчитывало сто человек, Были доставлены и расположены в полутора километрах от нас в оборудованном артиллерийском парке пять 76-ти миллиметровых противотанковых пушек на конной тяге. Лошадей поместили в небольшой конюшне там же. Туда приходилось ходить в караул.

Командиром нашего батальона был назначен майор, не помню фамилию. Пришлось запомнить другое: он оказался служакой, какие редко встречаются. При наведении порядка и дисциплины он доходил до самодурства, и за короткое время сумел сделать из нас запуганных роботов, терпящих и сносивших прямые издевательства.

Перво-наперво, стал мучить нас холодом. В домах, где раньше размещались немецкие курсанты, были комнаты на 4 человека; в каждой комнате была кафельная печка, топившаяся дровами, коих в округе было навалом. Наш самодур приказал убрать печи, сломать стенки, разделяющие комнаты и превратил дома в общие казармы, заставленные рядами солдатских коек. Стояла зима с довольно крепкими морозами, а нам приходилось спать под одним тоненьким байковым одеялом в неотапливаемой казарме, дрожа от холода. Не выдерживая холода, стали накрываться шинелями поверх одеяла. Но нагрянувший в казарму после отбоя командир батальона, ругаясь и понося нас по всякому, посбрасывал со всех шинели, строго запретив ими накрываться.

После этого некоторые смельчаки стали устраиваться по двое на одной кровати. Запретили и это. Утром после подъема, намерзшиеся за ночь, выбегали на улицу, на физзарядку в нательных рубахах. После зарядки, строем бежали к ручью, протекавшему в полукилометре от казарм. На замерзшем ручье разбивали лед и умывались ледяной водой без мыла. После умывания, уже в гимнастерках, строем, с песнями, шли в столовую на завтрак.

Кормили даже хуже, чем в Учебном полку под Тамбовом. К весне многие начали пухнуть от голода. Почему-то всем очень хотелось соли. В столовой на ломтик хлеба насыпали толстый слой соли и с хрустом на зубах съедали. Говорили, что при голоде организм требует соли. Когда весной зазеленела трава, стали посылать солдат на поиски крапивы для борща.

Помню, как мы с товарищем в поисках крапивы, набрели на небольшой заброшенный хутор и в одном доме, в закроме, обнаружили зерно ржи. О! это было спасение от голода. О том, что мы нашли рожь, распространяться не стали. Отныне в свободное время мы добирались до того хутора, набивали там карманы зерном, разжигали небольшой костер в лесу и на листе железа поджаривали и ели рожь. Очень трудная была зима, много лишений пришлось перенести. Роптать же, никто не смел. За малейшее пререкание с сержантами сажали на гауптвахту, которая располагалась в неотапливаемом бетонном подвале под одним из домов.

Rye

Rye Grains

Photo: http://www.adailyapple.com/food/Grains/Rye




И в то же время над расположением постоянно звенела строевая песня. Строй без песни не ходил. Построивши роту для перехода, куда бы то ни было, старшина командовал: «С места с песней шагом марш!» Если с первого шага песня не запевалась, старшина командовал: «Рота! Стой! На лево! Ложись! По пластунски вперед, марш!» И мы ползли по пластунски по глубокому снегу. Тем, кто высоко поднимал голову над снегом, старшина ходил и силой вдавливал в снег голову или задницу, грозя наказанием.

Потом опять построение и опять команда: «С места с песней шагом марш!» Если опять с первого шага не запели, все повторялось сначала.

Однажды наш взвод возвращался с занятий из леса. Шли молча. Вдруг командир взвода приказал: «Городнянский, запевай!» Я опешил, я никогда не запевал, не умел этого, не мог. Молчу, не запеваю. Командир взвода уже громче, требовательней: «Городнянский, запевай!»

- Я не умею петь,- отвечаю.
- Запевай!- требует он.
- Не буду,- осмелился сказать я.
- Я прикажу тебе в колодец прыгнуть, и ты прыгнешь, - со злостью кричит он.
- В колодец прыгну, а петь не буду, - ответил я.

Командир взвода замолчал, и до самого расположения шли молча, без песни. Это был уже бунт. Я ждал наказания, но его, почему-то, не последовало.

Где-то в конце мая занятия прекратились, и нас, почему-то, возвратили в ту часть, откуда мы были направлены на учебу. Вскоре я в составе команды из 15-ти человек был направлен к новому месту службы – в Кенигсберг.



East Prussia

At night, when everyone was asleep, the train stopped at a station. Early in the morning, when it became light, the first man up got out of the carriage to relieve himself. Right in front of our carriage on the grass was a dead soldier, whom we did not recognise. He lay on his back, arms stretched out, his skull and face were split open from the strong blow of an axe. He had been killed during the night while we were all asleep.

The place where the train had stopped during the night was in Germany. It was the German city of Insterburg. Although the war had ended in May, soldiers were still being killed. The enemy was near. So we found in Germany an alien, hostile country with which we had fought for four long years. I thought back then at the start, in 1942, when German soldiers, were cheerful, happy, conquerers who broke into our village and began to rule the roost, I thought at the time that someday, as a soldier of the Red Army, as the conquerer in my turn, I would walk on their roads, and in their fields.

It really was curious. I wanted to see Germany, but there was only the opportunity to take a look at the nearby houses, to take a little walk around the station, full of a lot of people - they were the people who were going back to Russia from captivity in Germany, who had been captured by the Germans to use as forced labor.

Merely a cursory view of the city was enough to see that Insterburg was quite different to our Russian cities. There were roofs of red tiles, everywhere you looked. So, we, the young Soviet soldiers, arrived in Germany to replace the older soldiers who went home after the victory.

Here in Insterburg, the train load of soldiers began to disperse. Some soldiers stayed in the city, while the rest of the men on the train moved on to the next station. From there we were marched off in different directions according to our orders. In our group there were about a hundred men.

We walked in the dark, in drizzling rain. Our coats became damp, and then they steamed with our exertions. At first light, the rain stopped, the clouds dispersed, the sun rose and illuminated the terrain on which we walked. Everyone looked around with interest at the German landscape. The terrain was flat, with no hills, and on either side stretched untouched, unploughed fields. In the distance we sometimes saw buildings covered with red tiles. Occasionally there were woods. Numerous columns appeared before us going towards the railway station, and as they passed we saw crowds of women, young girls and boys, going home to Russia after being slaves to the German people.

In the evening we entered a forest, or rather not a forest, more like a park. It was too clean there to be called a forest: there were no weeds, debris, or dead trees anywhere. It was well maintained and cleared.

Among the trees were some buildings. In an environment of single-storey houses rose a huge, two-storey house with turrets and outbuildings. Its architecture was like a small medieval castle. Located a little away distant were stables, which until then I had never seen before. As we found out later, it was the manor of a wealthy burgher, who had fled to the West at the approach of the Red Army.

Lying in the yard was a broken piano, broken expensive armchairs, cabinets and other household items which spoke eloquently of the fact that those who had lived here were not poor.

The walls of the rooms had been covered with the most beautiful, expensive wall-paper, the ceilings had moulded patterns, there were tiled heating stoves, the beauty was amazing. But around us was defeat and disorder. In this manor we were billeted.

Having put things in order in the premises, and having cleaned the area, we found sleds in the horse stables apparently intended for artillery. Our journey continued with horse-drawn artillery.

Once again, fate had put me in a training battalion which was formed to prepare men to be the gun commanders. One day, in the winter, we seven soldiers, led by a sergeant, were put to work to prepare the site of the future location of a training battalion.

We left on one of the horse drawn sleds, God knows where it came from originally, and pulled by one frisky horse. We were given dry rations for several days, one rifle with bullets, and we got into the sleigh. The horse trotted on a winter road that went deeper and deeper into a large, virgin forest. For a whole day on the road we did not come across one settlement. The forest grew thicker and darker, enormous fir-trees grew close by the road.

The day was coming to an end, when suddenly in front of us there was a tableau: in the woods, on a large glade, at its edges, forming a circle, stood a dozen neat, beautiful one-story house-like cottages.

In the silence of the woods, not a single soul, a thick coverlet of snow on everything, untouched pure, white snow. There were no traces on the snow, no trodden paths anywhere in sight. It was fabulous beauty.

Here, deep in the woods, away from prying eyes, the Germans had had a school for spies and scouts. Now we were here to learn to be gun commanders. I, by the way, for the second time.

We went around and visited all the houses. Although the outside view was amazing, it was a mess inside, the chaos of defeat: broken doors, windows, broken chairs beds, mountains of dust. The two soldiers who had brought us here left to go back, as arranged. We seven were left alone. Night was approaching, and it was necessary to think about how to spend the night. In one of the houses, on the second floor we chose a room with a stove, got it going, thawed out, ate, and had a drink of tea. We barred the door from the inside, organised watch duty, and fell sound asleep. At the second half of the night I was awoken for duty. I sat by the stove, looking at the fire and occasionally adding firewood. The silence was broken only by the crackling fire and the snoring of the men. I felt slightly uncomfortable. Imagination painted the situation in which we found ourselves: in a deep forest, night, and for miles around not a soul could be in the forest except for German partisans who might follow us. Suddenly I heard muffled voices downstairs on the first floor. There was a wooden staircase leading to our room on the second floor, and I clearly heard someone cautiously ascending the stairs.

I grabbed my rifle and, discreetly, nudged the sleepers awake. Everyone froze, listening. We could hear people approaching our door, and stopping. Then in Russian a voice: "Yes, here they are!" There was a knock at the door. "Who is there?" we asked. "Friends!" they said, and we recognised a familiar voice.

It turned out that behind us had come another group. We whiled away the rest of the night together. We were already more cheerful. We worked during the day to clean up the house, and clear the snow from the paths. Soon the calm was broken by the commands of sergeants, the songs of the front without which any operation does not move a hundred metres, as required by our training battalion commander. A petty tyrant commander, as it turned out.

Here we had to survive another winter, more difficult in some ways than when we had lived in a training regiment near Tambov, although it was not necessary to live in stuffy dugouts, but in smart cottages.

Some time passed, and our service began, with difficult classes and work, work to restore order in the maintenance of the houses and to improve our living conditions. Our training unit totalled a hundred people, and five 76-millimetre horse-drawn anti-tank guns had been delivered and were located about a mile away in an artillery park. Horses were placed in a small stable in the same area. We had to take guard duty.

Our battalion commander was a Major, I do not remember his name. I had to remember something else: he was campaigner, an old hand, which was rare. In the process of bringing order and discipline he was a tyrant, and in a short time managed to make us intimidated robots suffering under his taunts and bullying.

First of all, he began to torment us with cold. In the houses where previously were housed the German cadets there were rooms with 4 people each, each room had a tile stove, burning wood, of which the district had plenty available. Our petty tyrant ordered the removal of the stove, the breaking down of the walls separating the rooms, and turned the house into a general barracks crammed with rows of soldiers' beds. It was winter with a pretty hard frost, and we had to sleep under one thin flannelette blanket in unheated barracks, shivering from a cold. Not being able to bear the cold, we began to cover the blankets with overcoats. But the commander appeared suddenly in the barracks after lights out, swearing and berating us, and forbad us to use the overcoats to cover the beds.

After this, some brave souls decided to sleep two to a bed. This was forbidden also. In the morning after getting up, frozen during the night, we had to ran out into the road, and do physical exercises in our underwear. After gymnastics, we had to run to a stream half a kilometre from the barracks. We broke the ice of the frozen stream and washed ourselves with ice-cold water without soap. After washing, already in soldiers' tunics, each group, with songs, went to the dining room for breakfast.

The food was even worse than in the training regiment near Tambov. By spring, many of our bellies had begun to swell from hunger. For some reason, we all craved salt. In the dining room we piled a thick layer of salt on a slice of bread, and crunched into it with our teeth to eat it. It was said that when hungry the body demands salt. When spring began to turn the grass green, soldiers were sent to search for nettles for borscht.

nettles

Nettles

Photo: Uwe H. Friese, Bremerhaven 2003
Permission: GNU Free Documentation License, Version 1.2




I remember how my friend and I went to try to find nettles, and came upon a small abandoned farm, and in the same house, in the bins, found grains of rye. Oh! It was rescue from starvation. The fact that we had found some rye we did not broadcast to anyone else. From now on in our spare time we went to that farm, where with pockets stuffed with grain, we started a small fire in the woods and on a sheet of iron roasted and ate the rye. Was a very hard winter, we had to endure many hardships. No one dared to complain. For a minor altercation with sergeants, soldiers were placed in the guardhouse, which was located in an unheated concrete basement under one of the houses.

At the same time, during marching practice we constantly sang. Without a song, the unit went nowhere. On the commencement of any journey, wherever it might be, the sergeant in command ordered "By the right, quick march, with a song!" If there was not a song on the first step of the march, the sergeant major ordered :Company! Halt! On the left! Lie down! Forward, on your bellies, march!" We crept along on our bellies through the deep snow. Those who raised their head above the snow had the sergeant major press their head or their bum into the snow, and were threatened with further punishment.

Once again we were put back into formation and again the command rang out: "By the right, with a song, forward march!" If again there was not a song on our lips from the first step, the whole procedure was repeated.

One day our platoon was returning from training in the forest. They walked in silence. Suddenly, a platoon commander ordered: "Gorodnyansky, Sing!" I was stunned. I never sang, I did not know how, I could not. I was silent, and did not begin to sing. The platoon commander, louder, demanded: "Gorodnyansky, Sing!"

- I can not sing, - I answered.
- Sing - he demands.
- I will not - I dared to say.
- If I command you to jump into a well, you will jump! - he shouted in a rage.
- I will jump into a well, but I will not sing - I answered.

The platoon leader became silent, and we walked silently to the unit without a song. It was already a revolt. I was waiting for punishment, but for some reason nothing happened.
Sometime in late May the session in the forest ended and we, for some reason, were sent to a new place for training. Soon I was part of a team of 15 people directed to a new place of service - Königsberg.





Продолжение службы в Армии



Но, несмотря на всякие лишения: голодание, замерзание и так далее, мы жили, существовали. Дни стояли морозные, снега много навалило. Обмундирование у нас не зимнее - шинели, бывшие в употреблении, уже просвечивались на свет, кальсоны и нательные рубахи летние, но целыми днями приходилось быть на улице, не морозе. Строевые занятия, обучение рукопашному бою, занятия с пушкой – все на морозе, в снегу. Ползать по-пластунски, таскать пушку с позиции на позицию – все по глубоким сугробам. Команды: «Танки справа!», «Танки слева!» следовали одна за другой. Теоретические занятия по артиллерийским наукам проходили в землянке, в тепле. На занятиях в лесу во время перерывов иногда удавалось погреться у костра, который жгли военнопленные, работавшие в лесу по заготовке дров; их лагерь находился где-то поблизости. Иногда оттуда была слышна труба, игравшая «Отбой», «Подъем!»

Как разительно отличались эти пленные от нас: это были здоровые, упитанные мужики, в отличие от нас, исхудавших от плохой кормежки, молодых еще, совсем еще сопляков, советских солдат. По международной конвенции, говорят, их не имели права плохо кормить. Так ли это было, но по ним было видно, что они питаются не по нашей третьей норме. Сегодня, когда я пишу о том времени, исполнилось 58 лет со дня начала Великой Отечественной Войны Советского Союза. По российскому телевидению много говорят об этой войне. Мое внимание вдруг привлек особое внимание разговор о Тамбовских лагерях 1944-45 годов.

Оказывается, это брали интервью у бывших пленных, ветеранов Тамбовских лагерей. Меня это, естественно, очень заинтересовало, я все бросил и стал слушать. Интервью давал пожилой француз, воевавший на стороне немцев против Советского союза и оказавшийся в плену у русских. Вместе с другими пленными он находился в Тамбовских лагерях для военнопленных. Показывали макет барака, в каких они жили, рассказывали о том, как они заготавливали лес и так далее. Господи! Как меня это взволновало! Ведь их лагерь и наши землянки были рядом в этих Тамбовских лесах.

Tambov camp




Tambov prisoner camp.

Photo: http://severr.livejournal.com/232749.html




Больше всего меня поразило то, как они жаловались на те, якобы, невыносимые, тяжелые условия, в которых они находились. Я хорошо помню те минуты, когда наш сержант, объявив перерыв, разрешал нам погреться у костра, который они жгли все время. Хорошо помню и их, здоровых мужиков, совсем не похожих на нас, замученных мальчишек. Интересно, помнит ли кто-либо из них нас, советских солдат, гревшихся вместе с ними у костра? Знали ли они, как нас кормили, как муштровали? А тот макет барака был дворец по сравнению с нашими землянками.

Обидно, но интервью, конечно, у меня никто не возьмет, и никто не будет знать как оно было. Дисциплину командиры наши поддерживали жесткую. Чтобы не отправили их на фронт, они из кожи лезли, выслуживаясь перед вышестоящим начальством; гоняли нас с подъема до отбоя, требуя беспрекословного подчинения. Но как бы там ни было, службой особенно я не тяготился: переносить лишения мне было не привыкать. Дома, до армии, тоже приходилось переносить тяготы жизни: и холод, и голод и, главное, тяжелый труд в колхозе. Семья большая, с малых лет без матери. Пожалеть некому. Совсем по-другому было у Ивана Твердохлебова: будучи у матери один, он не испытал того, что испытал я. Мать у него была баба бойкая, разбитная: все добудет, все достанет. Иван всегда был одет на много лучше всех нас, его сверстников. По внешнему виду он не похож был на семнадцатилетнего парня: толстомордый, откормленный, с уже жесткой щетиной на лице, он больше походил на молодого мужика. Ростом был как я, но толще, тяжелее и покрепче. Дружил с ребятами постарше, кавалерил вместе с ними, и нас, его сверстников глядел свысока.

А вот на службе этот мужик скис, не выдерживая ее тягот. Каким-то образом определился в хозяйственный взвод на подсобном участке; там ему дали лошадь, сани, там он что-то возил, кормил свиней. В расположении части появлялся очень редко, был таким же мордастым, как и дома. Вообщем, устроился. Митьку Котлярова мы больше не видели: попал он куда-то в другую часть, адресов друг друга мы не знали, связи между нами не было никакой года полтора. Свои адреса мы узнали через переписку из дома. Я получил от него письмо из Кронштадта, где он служил тогда в Военно-Морском Флоте на тральщике. Я ему, конечно, завидовал.

Continuation of service in the Army

But, despite all sorts of deprivation, starvation, freezing, and so on, we lived there. The weather was freezing, a lot of snow. We did not have winter uniforms. Our coats were already worn through, we had only light underclothes and a singlet worn under the shirt in summer, but we had to be outside all day in the cold.

Drill, unarmed combat training, gun training - all in the cold in the snow. We had to crawl on our bellies, pull a field gun from one position to another - all in deep snowdrifts. Commands: "Tanks on the right!", "Tanks on the left!" followed one after the other.

Theoretical classes of artillery sciences were in the dugout, where it was warm. In the classroom in the forest during breaks we sometimes managed to get warm by the fire, which the prisoners who worked in the woods for firewood had lit, and their camp was somewhere nearby. Sometimes we heard the trumpet playing "Taps," "Get up!"

How strikingly different from us, were the prisoners: they were healthy, well-fed men, unlike us, the Soviet soldiers, emaciated from poor feeding, still young, still wet behind the ears. By international convention, saying they were not allowed to be fed poorly. So it was, but it was evident that they were not fed according to our third rate provisions.

Today, when I write about that time, it marks 58 years since the beginning of the Great Patriotic War of the Soviet Union. On Russian television there is a lot of talk about the war, and my attention was suddenly attracted to a talk about the Tambov camps during 1944-45.

As it turned out, they were interviewing former POWs, veterans from the Tambov camps. I was naturally very interested in this, I dropped everything and began to listen. They gave an interview with an elderly Frenchman who fought on the German side against the Soviet Union who became a prisoner of the Russians. Together with other prisoners, he was in the Tambov prison camp.

They showed the layout of the barracks in which they lived, talked about how they harvested timber and so on. Lord! How this excited me, because their camp and our dugouts were near Tambov in these forests!

Tambov camp




Tambov prisoner camp.

Photo: http://fotki.yandex.ru/users/ellaxxi/view/344165/?page=0




What struck me most is how they complained about the allegedly intolerable and difficult conditions in which they are located. I remember those moments when our sergeant, announcing a break, allowed us to bask in the fire, they were kept burning all the time. And I well remember those prisoners, healthy men, not like us, tortured boys.

I wonder if any of those captives remembered us, the Soviet soldiers warming ourselves with them around the campfire? Were they, as we were, drilled as well as fed?  And the layout of their barracks was a palace compared to our dugout.

It's a shame, but the interview continued, of course, I had no will to set them right, and no one will know how it was. Our commanders maintained strict discipline. In order not to be sent to the front, they jumped out of their skin in order to gain favour with their superiors, and drove us hard from getting up to lights out, demanding unquestioning obedience.

But be that as it may, I was not bored while in army service. I was no stranger to deprivation. At home, before joining the army, I had had to endure the hardships of life, the cold, the hunger, and, most importantly, hard work on the farm. Our family was large, and from an early age we were without a mother. No one got any pity. It was quite different for Ivan Tverdokhlebova: having a mother, he had not experienced what I experienced.

His mother had been a brisk woman, sprightly, able to find everything necessary for her children. Ivan was always dressed a lot better than the rest of us, his contemporaries. In appearance he looked like a seventeen-year old boy: jowly, fat, already with stiff bristles on his face, he looked more like a young man. His height was like mine, but he was thicker, heavier and stronger. He was friends with the guys a little older, in the cavalry, and he and his friends looked down on us.

But in service this man turned sour, unable to bear his burdens. Somehow, the platoon put him into the economic section, where he was given a horse and sleigh, which he drove, and fed pigs. As a result of this arrangement, we saw each other rarely, but he was as fat as he had been at home. Somehow it was arranged.

Mitka Kotlyarova, we saw no more: he went away to another section, we did not know each other's address, and there was no communication between us for a year and a half. We eventually learned his address through letters from home. I received a letter from him from Kronstadt, where he served time in the Navy on a minesweeper. I envied him, of course.




Продовольственная армия

Кормить нас стали по, так называемой, «третьей норме», самой худшей из всех существующих тогда в армии норм питания. Жидкий суп с мерзлой картошкой без мяса, маленькая порция черного хлеба, немножко каши без масла в обед, в ужин и того хуже. У некоторых еще не до конца были съедены запасы еды из дома, которые хранились у них под подушками в головах. Доедали они их тайком от посторонних голодных глаз; укрывшись с головой одеялом после отбоя, тихо жевали, чтобы не возбуждать зависть у других, Бдительно следили, чтобы никто не утащил бы чего-нибудь. Но все равно такое случалось; возникали скандалы, доходившие чуть - ли не до драки. Прошло еще немного времени, продукты кончились у всех, и голодать стали все. Чувство голода преследовало постоянно; после столовой оно не утихало, молодой организм требовал пищи. Среди нас только и были разговоры о еде: вспоминали и рассказывали о разных домашних кушаньях. О девчонках и не вспоминали.

russian army



Compulsory military education strengthens our defense!

Photo: http://www.allworldwars.com/Russian%20WWII%20Propaganda%20Posters.html




У каждого была вожделенная мечта попасть в наряд на кухню, куда регулярно посылали на сутки по несколько человек от роты, и наесться там досыта хоть один раз. Как правило, там объедались и на несколько дней попадали в лазарет. Был и я там в наряде. Самое трудное было – это чистить котел после раздачи каши. Каша в котле пригорала и после раздачи на стенках котла оставалась корка, которую надо было соскрести. Забираешься полностью в огромный котел, еще не остывший полностью, и начинаешь соскребать пригоревшую корку, обливаясь потом. Счищенные корки черной пригоревшей каши забирал повар, но можно было ее поесть и украсть для друзей, которые в это позднее вечернее время дежурили под окнами столовой,ожидая, когда им выбросят в форточку несколько ошметков пригоревшей каши.

На привокзальной площади станции Рада – она была в километре от нашего расположения – был небольшой базар, где местные женщины продавали всякую скудную домашнюю снедь. Продавали там и лепешки, бог знает из чего испеченные. Те, кому из дома могли прислать деньги, ходили туда тайком от начальства и покупали эти лепешки. Съедали их, конечно, тоже тайком. Купил как – то лепешки и Иван Сидоренко, парень из Чехуровки нашего Писаревского района. Все лепешки не съел, две оставил в кармане шинели, а шинель повесил на вешалку. Лепешки эти кто-то заприметил, украл и съел, наверное. Не обнаружив лепешек, Иван пожаловался старшине роты, и тот решил выявить вора во что бы то ни стало и строго наказать, чтобы другим не повадно было воровать.

На вечерней поверке, после переклички, команды «Отбой!» не последовало. Вместо нее последовала другая, очень категоричная: « Приказываю выйти из строя тому, кто взял лепешки из кармана шинели курсанта Сидоренко! » Гробовая тишина, никто из строя не вышел. Минут пять старшина подождал и снова повторил команду, добавив: «Будете стоять всю ночь, пока не узнаю, кто взял лепешки». Шло время, никто не признавался, и старшина строй не распускал. Время от времени он уходил к себе каптерку, а мы оставались стоять в строю. Уйти из строя никто даже не помышлял: это было бы равносильно бунту. Пока не было старшины, в строю слышались недовольные матерные возгласы в адрес укравшего лепешки. Появлялся старшина. - Что за шум? Смирно! Вольно! Нет желающих признаться? - Таких не было, и он опять уходил в каптерку.

Все устали стоять, хотелось спать, и непонятно было, чем все это кончится. Так продолжалось всю ночь. Минут за 15 до подъема старшина скомандовал: «Отбой!» Улеглись, не успели уснуть, как на линейке перед землянками горнист заиграл «Зорю», дневальный прокричал: «Подъем!», и дальше все пошло по распорядку дня. Не поспав ночь, нужно было крутиться до следующего отбоя. Из-за этих проклятых лепешек, на которые никто даже и не посмотрел, будучи сытым, приходилось терпеть эти лишения и унижения. Ходили разговоры о том, что на фронте хорошо кормят, и многие из нас, устав от мук постоянного голода, очень хотели, чтобы их быстрее отправили на фронт, даже зная о том, что там живут постоянно на грани между жизнью и смертью.

Army Food

We had to eat food categorised as 'third rate', the worst of all existing types then in army supplies. Thin soup was made with frozen potatoes, without meat, and with that we got a small portion of black bread, a little porridge without butter for lunch and dinner - or worse. Some had not yet fully eaten the food reserves they had brought from home, and kept them under their pillows at their head. They finished them off privately, keeping their secret from outsiders' hungry eyes, having covered their head with a blanket after lights out, quietly munching so as not to arouse jealousy from others, keeping an eye out so that no one stole anything. But still this happened, there were arguments that almost reached fighting. In a short time, everyone ran out of food, and all were hungry. The feeling of hunger constantly pursued us, and even after eating, it did not subside, the young organism demanded food. Among us we talked only about food: we remembered and talked about various household foods. We did not think about or remember girls.

Russian Navy food ration
Паек ЧФ СССР

An IRP-P Russian Navy combat ration, with main courses, meat spreads, crackers and drinks.

Photo: Russianname
Permission: GNU Free Documentation License, Version 1.2




Everyone cherished the dream of going to detail in the kitchen, where regularly several people from the company were sent daily, and there ate their fill at least once. As a rule, there stuffed themselves and got a few days in hospital. I was also there. The hardest part was to clean the pot after the distribution of cereals. Porridge in the pot burnt after the distribution remained on the walls of the boiler as a crust, which had to be scraped off. We took it away completely in a huge pot, not yet fully cooled down, and you started to scrape the burnt crust, dripping with sweat. The cleaned off crust of black burnt porridge was taken away by the cook, but you could steal the crust, and friends, who at that time were on duty in the late evening under the windows of the dining room, waited for them to be thrown out the window, waiting for a few scraps of burnt porridge.

On the station station square - it was a kilometre away from our location - there was a small market, where local women sold homemade, poor food. They sold flat cakes or tortillas there and God knows what they were made from. Those who could get money from home went there secretly and bought these cakes. And ate them, of course, also secretly. I and Ivan Sidorenko, a guy from our Chehurovki Pisarevsky area, both bought the bread. We did not eat all the cakes and two were left in a greatcoat pocket, and the greatcoat hung on a hanger. The flat bread was spotted by somebody who stole and and ate it. Unable to find the flat bread, Ivan complained to the top sergeant, and he decided to to reveal the thief, to be severely punished, so that others were not tempted to steal.

At evening roll call, after roll call, the command "Dismiss!" was not called out. Instead roll call was followed by another command: 'I command anyone who took the flat bread out of cadet Sidorenko's pocket to step forward!' Deathly silence, no one stepped forward. The sergeant waited five minutes and then repeated the command, adding: 'You will stay up all night, until I know who took the flat bread!'

As time passed, no one admitted the theft, and the sergeant did not dismiss the ranked soldiers. From time to time he went to his supply room, and we were standing in line. No one even dreamed of breaking ranks and leaving: it would be tantamount to revolt. While there was no sergeant, in the ranks could be heard shouting of abuse at the person who stole the bread. The sergeant reappeared. - What's the noise? Attention! At Ease! No one wishes to confess? - No one stepped forward, and he again went into the supply room.

Everybody was tired of standing and wanted to sleep, and it was not clear how this would end. This went on all night. 15 minutes before the morning wake up call, the sergeant gave the order: "End Roll Call!" We did not have time to sleep, as the bugler in front of the dugouts played "Zorya" and the orderly shouted: "Get up!" And then everything went on with the normal daily routine. We had not slept during the night, and we had to rotate to the next duty. Because of these damn stolen flat cakes, which nobody had even seen, being eaten, they had to endure hardship and humiliation. There was talk that at the front the troops were well fed, and many of us were tired of the constant hunger pangs, we wanted to be sent to the front quickly, even knowing that there we would be living permanently on the brink between life and death.






После смерти мамы

Со смертью матери наша жизнь пошла по-другому. Все заботы о нас, детях, легли на плечи бабушки. Добрая, заботливая, трудолюбивая, но совсем неграмотная, она не могла, конечно же, воспитывать и учить нас так, как это делала мать. При жизни матери мы жили в хорошем достатке. Зарплаты отца и матери хватало, видимо на то, чтобы мы жили безбедно. Сельских учителей хорошо обеспечивали продуктами питания даже в голодные годы, снабжали топливом.

По внешнему виду, по одежде мы отличались от постоянно бедствующих, голодающих, ничего не получающих за свой труд, колхозников. Нас, детей, мать одевала в покупные, фабричного изготовления одежды в отличие от наших деревенских сверстников, которые бегали в сшитых дома простой иголкой, вручную, рубашках и штанах из грубого домотканого полотна. Мой друг Шурка устроил дома у себя однажды протест против такой одежды: плакал, кричал: «Хочу такие трусики, как у Митьки, с настоящими бретельками!» И никак не хотел одевать свои грубые, полотняные штаны.

Теперь мы постепенно становились похожими на всех и года через два ничем уже не отличались от других. Первое после смерти лето я провел в Богучаре у тети Лизы, маминой сестры. Богучар - это бывший до революции уездный центр, расположенный на берегу тихой речки Богучарки в семи километрах от Дона. В шестидесяти километрах восточнее Кантемировки, вдали от железной дороги, он и сейчас тихий провинциальный городишко - районный центр самого южного района Воронежской области.

Тетя Лиза работала в то время на Богучарской метеостанции, а дядя Федя, ее муж, был начальником почты. Их дети, мои двоюродные брат и сестра, были старше меня: Володя на четыре, а Зоя на два года. Не помню, откуда мы отправились в Богучар, но только помню, как в пути застал нас дождь. Мы ехали в темноте ночью на подводе, запряженной парой лошадей. Тетя Лиза накрыла меня каким-то брезентом, и капли дождя громко стучали по нему. Было сыро и холодно. Под шум дождя и чавканье под лошадиными копытами земли, размокшей от дождя, я уснул. Проснулся, когда тетя Лиза переносила меня спящего на руках в какой-то дом, где в огромной комнате на столе тускло горела керосиновая лампа.

road to Boguchar

The road to Boguchar, Дорога к Богучар

Photo:Vgor, via Panoramio




Возница перетащил в дом кожаные мешки с почтой, которую он вез в Богучар, и сложил в темном, неосвещенном углу комнаты. На этих мешках мы улеглись спать. С рассветом тронулись дальше и вскоре были в Богучаре. О! Каким большим городом показался мне тогда Богучар! Огромный собор на площади, четырехэтажное здание педучилища, пожарная каланча: все это было ново, интересно. Володя повсюду таскал меня с собой. Каждый день бывали на речке, но купаться я боялся, потому что не умел плавать. Мне негде было научиться: не было в Крамаревке речки. Богучарка казалась мне великой, таинственной рекой, а когда с ватагой мальчишек мы добрались аж до Дона, то, увидев его, я был ошеломлен. Помню мы долго пробирались через заросли кустов и высокой травы, как вдруг они кончились и прямо перед нами открылся Дон - величавая, широкая река.

Мальчишки с криками «Ура!!!» побежали к воде, на ходу сбрасывая с себя рубашки и штанишки, а я встал на месте как вкопанный и не мог идти дальше. Я никогда раньше не видел так много воды, мной овладел какой-то смутный страх перед этой стихией - я боялся подходить к воде. На поход к Дону ушел почти весь день. Такая длительная самовольная отлучка из дома для Володи не прошла безнаказанной. По дороге домой мы попали под ливень с грозой и ураганом и поэтому в дом явились мокрыми с головы до ног. Володя был поставлен в угол, а Зоя со злорадством, так чтобы не видели родители, показывала ему язык. Этого Володя долго вытерпеть не мог и, когда она, в очередной раз, пробегая мимо показала ему язык, он сильно её ущипнул. Раздался вопль, всех перепугавший, а Володя был вытащен из угла и подвергнут порке ремнем.

Вообще он был хулиганистый парень. Уже перед самой войной, когда он кончал десятилетку, его судили за хулиганство и на один год посадили в тюрьму. В войну он был командиром танка. В конце 1942 года участвовал в освобождении своих родных мест от немцев, заезжал на своем танке домой. Это была его последняя встреча с родными: с войны он не вернулся.



After the death of my mother

With the death of my mother in 1935 when I was seven years old, our life changed course. The care of all of us children lay on the shoulders of our grandmother. She was kind, caring, hardworking, but quite illiterate. She could not, of course, educate and teach us the way that our mother did. When our mother was alive, we lived in plenty. The salaries of my father and mother were now gone, as well as the fact that we could live comfortably. Rural teachers were well provided with food, even in lean years, and fuel was supplied.

In appearance, the clothes we wore always differed from the children of the farmers, who were poverty-stricken, starving, and received almost nothing for their labour. We wore store bought, factory made clothes, in contrast to our rural counterparts, who wore clothes which were stitched with a simple needle, stitched at home by hand, shirts and trousers of coarse homespun cloth. My friend Shura at home once voiced a protest against his garment: crying, screaming, "I want trousers like Mitya, with those straps!" And he did not want to wear his coarse linen trousers.

Now we gradually became similar to all the others, and in two years did not differ at all in dress from the others. The first summer after the death of my mother I was in Boguchar, at Aunt Lisa's, mother's sister. Boguchar is a former county town before the Revolution, situated on the banks of a quiet river. Boguchar is seven kilometres from the Don. Sixty kilometres to the east of Kantemirovka, away from the railway, it is still a quiet provincial town - a district centre of the southern district of the Voronezh region.

Liza worked at that time at Boguchar weather station, and Uncle Fedya, her husband, was the chief officer at the weather station. Their children, my cousins, ​​were older than me: Volodya four years older, and Zoe two years older.

I do not remember how we came to go to Boguchar, but I do remember the road we travelled, and the rain. We were traveling in the dark night on a cart drawn by two horses. Liza covered me with a tarp and rain beat loudly on it. It was damp and cold. With the sound of rain and the rhythm of horses' hooves on earth sodden with rain, I fell asleep. When I awoke, Liza bore me asleep in her arms into a house where a large room on the table was dimly lit by a kerosene lamp.

The coachman dragged into the house some leather bags with mail, which he was carrying into Boguchar, and stacked them in a dark, unlit corner of the room. On these bags we went to sleep. At dawn, we moved on and were soon in Boguchar. Oh! How big the city of Boguchar seemed to me then! The huge cathedral in the square, the four-story building of the teachers' school, the fire-tower: it was new, interesting.

Volodya dragged me along everywhere. Every day I visited the river, but I was afraid to swim, because I did not know how to swim. I had no place to learn: we had only the tiny Kramarevke river. The Bogucharka River seemed to me a great, mysterious river, but when, with a gang of boys, we got right up to the Don, then saw it, I was stunned. I remember we went a long way through the bushes and tall grass, when they thinned and disappeared in front of us and there opened the Don - a majestic, wide river.



bogucharka river bogucharka river


The river Bogucharka, part of my childhood, with a child of the present day doing what I loved to do.

Photo: Vladimir Gorodnjanski, 2007




The boys, shouting "Hurrah!" ran to the water, dropping their shirts and pants as they ran, but I stood as if rooted to the spot and could not go any further. I had never seen so much water, I had possession of some vague fear of this element - I was afraid to approach the water.

The trip to the Don went on almost all day. Such a prolonged absence without leave from home for Volodya did not pass unpunished. On the way home we got drenched in a downpour with thunder and lightning, and so came back to the house wet from head to foot. Volodya was placed in a corner, and Zoe gloatingly, told him that he should have told their parents, and poked out her tongue. Volodya endured this for a long time but eventually could stand it no more, and when she once again ran past sticking out her tongue, he pinched her hard. There was a scream, everyone was scared, and Volodya was pulled out of the corner and subjected to a whipping with a belt.

Actually, he was boisterous guy, a hooligan, even already before the war. When he finished ten years of service, he was tried for disorderly conduct and given a year in prison. During the war he was a tank commander. In late 1942, he participated in the liberation of the homeland from the Germans, and at one time called in at his home driving his tank! This was his last meeting with his family, he never returned from the war.




От автора

Эти воспоминания о небольшом сравнительно отрезке времени - конец войны 1944-го года и осень 1956 г. Это не военные мемуары большого военачальника, описывающего планирование и проведение боевых операций, использующего для этого дневниковые записи и архивные документы.

Это воспоминания простого солдата и моряка о своей службе. У меня нет дневниковых записей того времени, я не копался в архивах, не встречался с бывшими сослуживцами. Это только то, что сохранила память. Здесь мало упоминается фамилий моих командиров и товарищей по службе, потому что они забылись по прошествии более чем полувека.

Воспоминания не претендуют на какое-то общественное, идеологическое, военное и прочие значения. Но у меня есть внуки, бог даст, будут и правнуки. Быть может, когда- либо, они возьмут в руки эти воспоминания и прочитают про юность и молодость своего деда, прадеда, про его службу в Красной Армии и Военно-Морском Флоте СССР.

На что и надеюсь.

В Тамбовские леса

Хмурым осенним днем ноября месяца 1944 года на станции Кантемировка, что на юге Воронежской области, 17-ти летние юноши, призывавшиеся в Красную Армию, заполнили пространство вдоль железнодорожного состава в ожидании погрузки в товарные вагоны, так называемые «теплушки». Печальный вид имело это воинство. Обносившиеся основательно за время войны, к тому же оставившие одежду получше дома, и, поэтому, одетые в немыслимое рванье, с сидорами за плечами, эти мальчики-юноши были скорее похожи на нищих. Это был последний военный призыв. Эта серая масса шевелилась, двигалась, гомонила. Над толпой поднимались дымки от самокруток из крепкого домашнего «самосада». Это дымили еще не научившиеся по настоящему курить будущие солдаты.

Издалека послышалась команда: «Станов..и..и..сь»! тут же подхваченная другими командирами: «В две щеренги становись!» Толпа задвигалась, забегали призывники, стараясь стать в строй рядом со своими односельчанами, чтобы попасть служить в одну часть со своими. Мы стали в строй рядом с Иваном, а Митька, находившийся где-то в отдалении, оказался в строю где-то в другом месте, и, поэтому, попал в другой вагон, а впоследствии и совсем в другую часть.

Из нашей Крамаревки призывались трое: я, Иван и Митька Котляров. Двери в вагонах закрылись, и открывать их без разрешения запретили. Началось томительное ожидание отправления состава в путь; гадали - в какую сторону он двинется.

Но вот дернулись вагоны, лязгнули буфера, и поезд медленно двинулся на север, в сторону Москвы. Паровоз набирал скорость, все чаще постукивали на стыках рельс вагонные колеса; хотелось выглянуть из вагона и посмотреть последний раз на оставляемые родные места,но окон в вагоне не было, и не было возможности увидеть убегающие назад холмы, поля, дороги, перелески.

personal items and booklets





(top) Personal items of Red Army soldiers, including water bottles, torches, cooking and eating utensils, toilet articles, cigarette packets and cases, matches and lighters.

(bottom) A selection of wartime orders, medals and badges, typical training manuals and personal documents and photographs from the early war period.

Photo: http://www.scribd.com/doc/65345790/Red-Army-Uniforms-of-WWII




Потихоньку начали устраивать свой быт. Те, кто попроворнее и понахальнее заняли места на нарах, назначенный дневальный разжег огонь в буржуйке. Стали развязывать «сидоры», основательно набитые едой, достаточной не на одну неделю вместо предписанных трех дней. Уставших на переходе от Талов до Кантемировки ребят, потянуло в сон. Кто на нарах, кто на полу, подложив под голову «сидор», уснули молодым, крепким сном. А поезд мчал их неведомо куда. О том, куда он их мчит, знал лишь начальник эшелона.

Ребята спали… Что снилось им под перестук вагонных колес? А может быть, им ничего и не снилось? Быть может отсыпались они за целых три года войны, когда с ее началом и до этого времени они от зари и до зари, ежедневно без выходных, работали в колхозах на тяжелых крестьянских работах, вместо ушедших на фронт мужиков. Они пока отдыхали, отсыпались. Но впереди их ждала не менее трудная, тяжелая военная служба, война, фронт.

На следующий день, утром, когда эшелон остановился на какой-то станции, поступила команда получить сухой паек. Это означало, что мы отныне солдаты и кормить нас будут независимо от того, есть ли что у нас в «сидорах». Принесли тот первый армейский харч, которым мне довелось питаться целых двенадцать лет. Принесли хлеб, масло, сахар, тушенку, разделили поровну на всех. Вместе с тем, что было взято из дома - это было уже много. Мы были сыты и, не зная, что так всегда не будет, утратили чувство бережливости, перестали ценить самое насущное: хлеб. Хлебом стали бросаться друг в друга из одного конца вагона в другой.

А эшелон наш мчался уже в ночи, паровоз давал временами протяжные гудки, монотонно стучали колеса на стыках, мы были очень, ну очень молоды, отдохнувшие, здоровые и, несмотря ни на что, жизнерадостные. На остановках отодвигались двери вагона, снаружи заходили в вагон какие-то командиры, проверяли порядок, делали наставления, уходили, двери закрывались и мы ехали дальше. Часто эшелон останавливался и долго простаивал, но наружу нас не выпускали, и мало кто из посторонних знал, что везут в этих товарных вагонах.

Не помню, сколько времени мы ехали, но вот на одной из остановок раскрылась дверь и послышалась команда: «Выходи строиться!» Было утро. Изо всех вагонов посыпались, как горох из кружки, пацаны - новоиспеченные воины, по внешнему виду еще далеко не похожие на них.

Команда «Становись!» выстроила нас перед вагонами. Какой - то небольшой железнодорожный вокзал был перед нами; ни вправо, ни влево, ни сзади его не виделось каких - либо заметных построек. За вокзалом темнел непривычный глазу лес из хвойных деревьев, которые не растут в наших краях. Это были Тамбовские леса.

Извиваясь змеей по извилистой дороге, колонна наша потянулась в лес. Шли недолго. Среди леса, куда мы пришли, ровными рядами располагалось множество больших землянок. Невысокими длинными холмиками возвышались над землей их крыши, покрытые дерном. В стороне от них виднелось кирпичное здание с пристройкой, возле которой высилась высокая круглая кирпичная труба. Это была баня.

Началась стрижка наголо, мытье в бане почти холодной водой, одевание в военную форму. Переодетые в военную форму, остриженные, все казались похожими друг на друга, и мы с трудом узнавали даже своих товарищей. Нашу гражданскую одежду куда - то убрали, но сидора с продуктами, которые мы еще не успели съесть, оставили при нас. Распределили нас по ротам, взводам, отделениям, познакомили с командирами и поселили в землянках. Эти землянки представляли из себя траншеи метра 2 глубиной, метров 8 шириной и длиной метров 30. Эти траншеи были накрыты двухскатной крышей из бревен, которые в свою очередь прикрывались соломой и земляным дерном.

linden



Linden tree in Tambov Forest.

Photo: http://www.tstu.ru/win/tambov/les/gribi.htm




В одном конце землянки за перегородкой с дверью располагалась каптерка старшины роты, с другого конца по ступенькам вверх был выход на улицу, с левой стороны от входа, во всю длину землянки, тянулись двухэтажные нары, а с правой - вешалки для шинелей и пирамиды для винтовок.

Справа и слева от нашей землянки тянулись землянки других рот. Отныне начиналась моя нелегкая солдатская служба. Она началась в 4- том учебном стрелковом полку. Наша рота была артиллерийская. Из нас предстояло за короткое время подготовить командиров противотанковых орудий, и после окончания учебы отправить на фронт. Служба началась.

From the author

These memoirs are about a rather small interval of time - the end of the war in the year of 1944 to the autumn of 1956. They are not military memoirs of a big military leader describing planning and carrying out of fighting operations, using for this purpose diary records and archival documents.

These are memoirs of a simple soldier and seaman in service. I do not have diary records from that time, I have not dug in the archives, I did not meet former colleagues. Here I have detailed only what remains in my memory. There is little mention here of the names of my commanders and comrades in the service, because they have been forgotten after the lapse of more than half a century.

These memoirs do not pretend to be some sort of commentary on social, ideological, military, and other values. But I have my grandchildren, and, God willing, there will be great-grandchildren. Perhaps they will take in their hands these memories and read about the youth of their father, grandfather, or great-grandfather, and about his service in the Red Army and Navy of the USSR.

I hope that this will come to pass.

In Tambov Forest

On a gloomy autumn day of November, 1944 at station Kantemirovka, in the south of the Voronezh area, 17 years old young men drafted into the Red Army, filled the area in front of the train, in expectation of being loaded into freight cars, so-called 'wagons'. This army had a sad look about it. Thoroughly shabbily dressed during the war, they had, moreover, left their better clothes at home. Therefore, dressed in unthinkable rags, with a knapsack on their shoulders, these boys or young men looked more like beggars.

It was the last military draft. The grey mass swirled about and talked. Hanging over the crowd was smoke from hand made 'home grown tobacco' cigarettes. These future soldiers smoked, though they had not yet learnt to smoke properly.

From afar the command was heard: 'Squad….fall in!', immediately picked up by other officers: "Get in two lines!" The crowd began to move, the recruits hurried, trying to fall into line alongside his fellow villagers to get to serve in the same unit. I got next to Ivan but Mitya, who was somewhere further away, turned out to be sent to serve somewhere else, and, therefore, got into another car, and later served out the war in a completely different area.

From Kramerevka three were drafted: me, Ivan, and Mitya Kotljarov.

The doors on the boxcars were closed, and it was prohibited to open them without permission. Then began an agonising suspense, waiting for departure. We wondered in which direction the train would move. Then the waggons jerked, buffers clanged, and the train slowly moved northward, towards Moscow. The steam locomotive sped up, the tapping of the wheels on the joints in the rails increased in tempo, and we would have liked to look out for the last time at familiar places, but there were no windows in the wagon, and there was no possibility of catching sight of the familiar fields, roads and woods as they disappeared.

We slowly began to organise our life within the walls of our prison. Those who were quicker or more impudent seized places on the plank beds, and the man responsible got the fire going in the potbelly stove. We began to untie our knapsacks, filled with enough food for a week, not the designated three days. Those who became tired went to sleep. Some were in a bunk, some were on the floor, they tucked their knapsack under their head and fell into a deep, youthful sleep.

And the train rushed them God knows where. Their destination was known only to their superior officers. The boys were sleeping….. What did they dream of while the wheels clattered? Or maybe they did not even dream? Maybe they slept to catch up on three long years of war, from its beginning until that time, they had worked on collective farms in heavy labour, instead of the men who went to the front. They rested now, and slept. But what waited in front of them was a labour no less difficult than their farm labour - difficult military service, the war front awaited.

The next morning when the train stopped at a station, the young men received rations from their commanders. This meant that we soldiers were now to be fed whether or not there was anything in our knapsacks. That was my first taste of army grub, which I had to eat for twelve years. They brought bread, butter, sugar, canned meat, and divided it equally amongst us all. However, what we had brought from home was now too much. We were full, and not realising that it would not always be so, ceased to appreciate the most vital food, bread. We were soon throwing bread at each other from one end of the car to the other.

Our train rushed on through the night, the engine gave a long drawn out whistle at times, always there was the monotonous clattering of wheels on the rails, but we were young, healthy, rested, full, and in spite of everything, cheerful. At the stops the doors of the wagon were opened, officers came to check that we were behaving ourselves and following instructions. The doors were closed and we moved off. Often the train would stop for some time, but they did not let us out, very few people outside must have realised what was inside the boxcars, and eventually the train moved on.

I don't remember how long we travelled, but at one of the stops the command was heard 'Get out!'. It was morning. Out of the coaches like peas spilled from a cup, came the boys - newly made soldiers, although their appearance showed that they were far from being seasoned soldiers.

At the command 'Fall in!' we lined up in front of the cars. A small railway station was in front of us, and neither to the right nor the left, nor behind it, could we see any appreciable structures. Behind the station was a forest of dark conifers which did not grow in our area. It was Tambov forest.

Wriggling like a snake on the winding road, our convoy entered the woods. We did not march for long. Into the woods we went, where there were plenty of large dugouts. Their long low mounds rose above the land, their roofs covered with turf. Away from them there was a brick building with an annex, near which towered a high round brick chimney. It was a bath.

They cut our hair, then we washed in the bath of almost cold water, and dressed in military uniforms. After we were all changed, it seemed that we were all similar to each other, and we could hardly even recognise our friends. Our civilian clothes were taken away, as well as our knapsacks with the food we had not eaten. We were divided into companies, platoons and divisions, and were introduced to our commanders and sent to the dugouts. The trenches were two metres deep, eight metres wide and 30 metres long. The trenches were covered with a gable roof of logs, which in turn were covered with straw, dirt and turf.

mushroom



Mushroom in Tambov Forest.

Photo: http://www.tstu.ru/win/tambov/les/gribi.htm




These trenches were covered with a gable roof of logs, which in turn were covered with straw and dirt turf. At one end of the dugout behind a partition with a door was the store-room, on the other end were steps up and out to the road. On the left side of the doorway, all the length of the dugout, were two-storeyed plank beds, and on the right were hangers for overcoats and pyramids for rifles. To the right and to the left of our dugout were dugouts of another squadron.

Henceforth began my hard soldier's service. It started in the 4th academic Infantry Regiment. Our squadron was artillery. From our ranks it was necessary to prepare commanders of anti-tank guns, and after graduation to be sent to front. Army service had begun.






The Drake

We went in a minibus to the wedding of my niece of Lena in the next district.

In the bus there were twenty of us. I and my wife Masha had arrived from Estonia at the invitation of my sister to participate in the wedding celebrations.

It was summer. The road ran through the open steppe among extensive fields planted with wheat, sunflowers and corn. I continuously looked out of the window of the bus, recognising things familiar to me from my childhood and adolescence. Four kilometres away from the road among the hills lay my native village once stood. I was born and lived there before being drafted into the army during World War II. I was only 17 years old.

For thirty years I had not been to these places, and already my village had disappeared, I was told, and not a trace remained. It disappeared after the war, in peacetime, but in my memory it has remained, although much is forgotten from the life of that time when I lived there.

Liman, Russia
Looking out of the bus window, I saw in one place two hundred metres from the road a strange, green oasis among the already faded steppe grasses, yellowed by the summer heat. A small area stood out among them of green, tall, dense vegetation. Something stirred in my memory, and suddenly as a flash of lightning I was thrown into the past.

I remembered! I knew it! That was it, Garbachev liman! The liman, which in childhood and adolescence so occupied me and my peers held me and attracted me. In those days, the road along which we were travelling had not existed. Now, seeing and remembering it, I wanted to jump out of the bus and run to it to see if everything was the same as it had been. The bus moved on, but the memories gushed over me, and I gave myself up to them, to the memories of the place.

Photo: bucefal, http://www.panoramio.com/group/11152/


Our side in the south of the Voronezh region, where we lived, was not actually steppe, but the forest was no longer continuous. You can travel on the steppes where it is flat for twenty kilometres. By the side of the road to the right and left you will see lowlands, islands in the forest, and you will see a village in the hills to the side, but ahead, as far as the eye can see, steppe and more steppe. And then suddenly the plain comes to an end, and a gentle descent down the hill begins, the road goes between hills on the slopes of which stand the huts of a village. You will pass the village, you will go uphill, and there again the steppe runs to the horizon before you.

Our village stood among such hills. There was neither a small river, nor lakes nearby anywhere. Water was only in wells from springs coming from underground at the foot of hills.

We rural boys, frequently left the boundaries of the village and went far into the steppe, getting to this or that forest, there climbing trees, ruining numerous nests of rooks and magpies.

At one point, about four kilometres from the village in the open steppe, not ploughed for some reason, there were three limans as we called them. It was some kind of mysterious, unexplained phenomenon in the open flat steppe. Located in a straight line, at a distance of about two hundred metres from each other, it is not known how these three limans were formed, similar in size and depth of the depression, but obviously not of man-made origin.

They were round as saucers, each with a diameter of 100 m and a depth of no more than 3 metres. In the winter they were completely filled up by snow, and in the spring the snow melted, the hollows then filled by water and in the steppe there were three lovely lakes. In the summer they became overgrown and, surprisingly, each one had its own type of vegetation. The first, which we called 'Garbachev's liman', was overgrown by bullrushes. This tall plant is higher than a human. The thickness of a finger at the root of the stem, without leaves or shoots, the inside spongy, after spring it rose from the water and quickly grew thick, covering the entire lake from shore to shore, like waves, swaying in the wind.

The bullrush, Okuga, interfered with the evaporation of water in the summer from heat and so it stayed there for a long time. The average liman was entirely overgrown by water lilies, their leaves covered the entire surface of the water, not leaving one metre of open water. On these leaves, lapwings nest directly, laying eggs. The liman was chest deep. Stripped naked, we took with us peaked caps and, pushing aside the water lily leaves, wandered around the lake, collecting lapwing eggs.

Lapwings at this time circled above us and cried piteously. Till now it is remembered this pitiful cry, as if human crying: 'Whose … we, you, whose … we'. But we were hard hearted and continued this evil act.

In the third liman water for some reason did not stay, it quickly dried up and grew with low, tough grass. There was nothing for us to do there.

Most of all we were drawn to the Garbachev liman, it pulled us to it because of the water, there it was possible to bathe.To do this, we had a special place there: straight from the shore toward the middle of the liman, we uprooted the bullrushes, clearing a path four metres wide and twenty metres long. The result was a channel just over head height for some distance from the shore.

Oh, it was a great thing for us! It was the only place for us, where we swam, splashed, and dived. I learned to swim there.

Sometimes boys from the other village, Titarevka, came to the liman. But we did not see them very often. We usually came at different times. Once, we all came at the same time, and the meeting ended with a fight.

We were already getting ready to go home when they suddenly appeared. They arrived in a hostile and aggressive mood. Amongst us, we thought that the problem was their leader, a courageous, strong, and desperate boy. Because he was with them, they were also courageous. There were eight of them, and eight of us. They told us to go home, we did not go. One of them, probably their leader, seized one of us and they tumbled to the ground fighting. I was stupid, and decided to grapple with him. I was not courageous or desperate, but at home I could beat all the boys of my age, even some older than me. When I rushed at him, someone hit me with a stick on my back, and they went for the others. Our group trembled, turned tail and ran. I ran right behind. The Titarevka boys ran after us, shouting.

I was ashamed, and suddenly I remembered, as I had once a long time ago been taught by a friend of mine, Shurka, who beat her older sister. He and I had elder sisters with whom sometimes the conflicts became physical fights. Shurka told me that when he was in danger of losing a fight, he grabbed a kitchen knife, and with a hysterical voice shouted 'I will kill you!' His sister was frightened and stopped, and ran away. 'You should do that too' he told me. I don't think I had ever done that, but now I thought of it.

I stopped, got a penknife from my pocket, and shouted 'Stop, you bastards! I will kill you!' Those chasing after us were taken aback and stopped, seeing a lunatic in front of them. Almost every boy had a penknife, but no one ever threatened another with a knife. Our group stopped and rushed back to me. The Titarevka boys trembled and ran, and we pursued them for a long time. Then, I do not remember how, we became reconciled, and sometimes swam together, and I even struggled with their leader. Once he beat me, once I beat him.

As a child, I remember, I wanted to shoot something. Slingshots, bows, a toy pistol, even a gun - all these were made by boys and used in practice. The most difficult skill was making an arquebus. This consisted of a metal tube, a wooden handle, sulfur from matches - this was all that was necessary to make such a gun. The shot went straight, as from a pistol. One of us, I do not remember who, made a самопал, or samopal, which is also similar to a gun. It was more than fifty centimetres long, the metal tube had a bolt at one end, a slot for propylene for ignition, secured to a wooden stock, and thus a small gun had been made.

The whole group of us went to the Liman, which had not yet been covered after spring by grass, to shoot ducks. We poured a lot of match heads into the barrel, some lead shot, and all was tightly packed with a wad. On the water, near the shore, there were ducks swimming. The owner of the gun took aim, and my neighbour Leshka stood behind him and saw where he was aiming. 'More to the right, more to the left! At the drake, at the drake!' he shouted. A shot rang out, but the shot went not in the direction of the drake, but to the rear, to Leshka. The bolt hammered into the end of the pipe shot out, and struck Leshka in the right cheek. Leshak fell to the ground, covered in blood.

All of us were very frightened, but somehow dragged him home, where he was sent to Pisarevka, the regional hospital. There the wound was sewn up, and although it healed, there was a scar, and afterwards Leshka got the name of 'Drake'.

The nickname stayed with him, I remember. I remembered all that after seeing the Liman of my childhood from the window of a bus.

Селезень

Мы ехали в небольшом микроавтобусе на свадьбу моей племянницы Лены в соседний район.

В автобусе нас было человек двадцать. Я и моя жена Маша приехали из Эстонии по приглашению сестры Вали, чтобы поучаствовать в свадебных торжествах.

Было лето. Дорога пролегала в открытой степи среди обширных полей, засеянных хлебами, подсолнухом и кукурузой. Я неотрывно смотрел в окно автобуса, узнавая знакомые мне с детства и юности места. Километра четыре в стороне от дороги среди холмов лежало когда-то мое родное село. Я там родился и жил до призыва в армию во время Великой Отечественной Войны. Мне было тогда 17 лет.

Лет 30 я не бывал в этих местах, уже и деревни моей нет на свете, исчезла, говорят, и следа не осталось. Исчезла уже после войны, в мирное время, но в памяти моей она осталась, хотя многое забыто из жизни того времени, когда она существовала, и я там жил.

Глядя в окно автобуса, я увидел в одном месте метрах двухстах от дороги какой-то необычный, зеленый как бы оазис, среди уже пожухлых и пожелтевших от летнего зноя степных трав. Небольшой участок резко выделялся среди них какой-то зеленой, высокой, густой растительностью. Что-то шевельнулось в моей памяти, и вдруг как вспышкой молнии она бросила меня в далекое прошлое. Я вспомнил! Я узнал! Это был он, Гарбачев лиман! Лиман, который в детстве и в подростковом уже возрасте моем и моих сверстников так занимал, волновал и притягивал к себе. В те времена со стороны дороги, по которой мы ехали, видеть лиман мне ни разу не приходилось. Сейчас, увидев и вспомнив его, мне хотелось выпрыгнуть из автобуса и побежать к нему, посмотреть, все ли там так, как когда- то было. Но автобус шел дальше, а на меня нахлынули воспоминания, и я предавался им всю дорогу, аж до самого места.

Сторона наша на юге Воронежской области, где мы жили, не совсем степная, но и лесов сплошных уже нет. Можно ехать по ровной степи километров двадцать. В стороне от дороги то справа, то слева увидишь в низинах, в балках островки леса, деревеньку среди холмов увидишь в стороне, а впереди, насколько хватает глаз, степь да степь. А там вдруг равнина кончилась и начинается пологий спуск под гору, дорога идет между холмов, на склонах которых стоят избы деревни. Проедешь деревню, поднимешься в гору, а там опять перед тобою ровная степь до самого горизонта.

Наша деревня стояла среди таких холмов. Ни речки, ни озера поблизости нигде не было. Вода только в колодцах да из родников, бивших из-под земли у подножия холмов.

Мы, деревенские пацаны, часто покидали пределы села и уходили далеко в степь, добирались до того, или иного леса, лазили там по деревьям, разоряя многочисленные гнезда грачей, сорок, копчиков. В одном месте, километрах в четырех от села в открытой степи, на непаханом почему-то пространстве, лежали три лимана, как мы их называли. Это было какое-то загадочное, необъяснимое явление на лоне ровной степи. Расположенные на одной прямой линии, на расстоянии примерно двухсот метров друг от друга, на поверхности земли, неизвестно когда образовались три одинаковых по размерам и по глубине впадины, явно не рукотворного происхождения. Были они круглые как блюдца, диаметром 100м каждое и глубиной не более 3-х метров. Зимой они полностью заметались снегом, весной снег таял, впадины заполнялись водой и в степи появлялись три симпатичных озера. Летом они зарастали и, что удивительно, каждое своей растительностью. Первое, которое мы называли «Гарбачев лиман», зарастало окугой. Это высокое, выше человеческого роста, растение. Толщиной с палец у корня стебель без листьев и отростков, внутри губчатый, после весны поднимался из воды и быстро густо рос, покрывая все озеро от берега до берега, волнами колыхаясь под ветром.

Окуга препятствовала испарению воды летом от зноя и, поэтому, она держалась там долго. Средний лиман сплошь зарастал кувшинками, их листья покрывали всю водную поверхность, не оставляя ни одного метра открытой воды. На этих листьях чибисы прямо без гнезда откладывали яйца. Глубина там была нам по грудь. Раздевшись догола, мы брали с собой фуражки и, раздвигая листья кувшинок, бродили по озеру, собирая яйца чибисов.

Чибисы в это время кружились над нами и жалобно кричали. До сих пор помнится это жалостливое, словно человеческий плач: «Чьи…ви, чьи…ви». Но мы были жестоки и продолжали свое злое действо.

В третьем лимане вода почему-то не держалась, он быстро высыхал и зарастал какой-то невысокой, жесткой травой. Нам там делать было нечего.

Больше всего нас привлекал Гарбачев лиман, он тянул нас к себе тем, что там была вода, там можно было купаться. Для этого мы устроили там специальное место: прямо от берега по направлению к середине лимана, вырвав с корнем окугу, проделали в ее зарослях просеку метра четыре шириной и метров двадцать длиной. Получился как бы канал глубиной чуть выше головы поодаль от берега.

О, это было великое дело для нас! Это было единственным местом для нас, где мы купались, бултыхались, ныряли, там научился я плавать.

К лиману иногда приходили пацаны из другого села - Титаревки, но встречались с ними мы не часто: приходили обычно в разное время; а однажды, все-таки встретились, и встреча кончилась дракой.

Мы уже собирались уходить домой, как вдруг появились они. Повели себя как-то враждебно, агрессивно. Промеж нас ходили разговоры о том, что, якобы, у них есть вожак, смелый, сильный и отчаянный пацан. Он был, видимо, с ними, и потому они были смелыми. Их было, как и нас, человек восемь. Они стали прогонять нас домой, мы не уходили. Один из них, видимо это и был ихний вожак, схватил одного нашего пацана и повалил на землю. Меня охватило зло, и я решил схватиться с ним. Я не был смелым и отчаянным, но я побарывал дома всех своих сверстников, а то и ребят постарше. Только я ринулся к нему, как кто-то больно ударил меня палкой по спине и начал набрасываться на других. Ребята наши дрогнули и бросились наутек. Следом побежал и я. Титаревские по пятам, с криками, гнались за нами.

Обидно мне стало, и вдруг как-то само собой вспомнилось, как когда-то давно учил меня мой дружок Шурка побеждать свою старшую сестру. У меня и у него были старшие сестры, с которыми иногда возникали конфликты, доходившие порой до потасовок. Шурка говорил мне, что когда ему приходится туго и он не побеждает, то он хватает кухонный нож и нарошно, истерическим голосом кричит: «Зарежу!!!» Сестра пугается и убегает. «Ты тоже так делай»,- учил он меня. Не помню, чтобы я когда-нибудь так делал, но теперь об этом вспомнил.

Остановился, достал из кармана перочинный ножик и истошным голосом громко заорал: «Стойте, гады! Зарежу!!!» Гнавшиеся за нами опешили и остановились, видя перед собой какого-то сумасшедшего. Перочинные ножики были почти у каждого мальчишки, но чтобы грозить зарезать кого-либо, такого не было. Наши ребята остановились и устремились ко мне. Титаревские дрогнули и побежали, а мы еще долго гнались за ними. Потом, не помню как, помирились и иногда купались вместе, а я даже боролся с ихним вожаком. То он меня побеждал, то я его.

В детстве, помню, стрелять хотелось из чего-либо. Рогатка, лук, пугач, самопал - все это мастерилось пацанами самостоятельно и применялось на деле. Верх мастерства - это изготовление самопала. Металлическая трубка, деревянная ручка, сера со спичек - все это нужно было для изготовления самопала, выстрел получался настоящий, как из пистолета. Один из нас, не помню кто, изготовил самопал, похожий на ружье: в длинную, больше полуметра длинной, металлическую трубку забил с одного конца болт, пропилил прорезь для поджигания, закрепил на деревянном ложе, и получилось небольшое ружье.

Drake, Russia
Большой компанией отправились на лиманы, еще не успевшие зарасти после весны травой, стрелять уток. В ружье было насыпано много серы со спичечных головок, дроби, и все туго забито пыжом. На воде, недалеко от берега, плавали утки. Хозяин ружья стал целиться, а мой сосед Лешка встал позади него и смотрел, куда тот целится. «Правее, левее! В селезня, в селезня!»: командовал он. Прогремел выстрел, но ружье выстрелило не в направлении селезня, а в обратную сторону, в Лешку. Забитый в ствол болт выбило, и он пробил Лешке правую щеку. Лешка упал на землю, заливаясь кровью.

Photo: http://photo.kylekeeton.com/2008/07/just-russian-duck.html




Мы все были сильно напуганы, кое-как дотащили его домой, откуда он был отправлен в Писаревку, в районную больницу. Там рану зашили, все зажило, но остался шрам, а к Лешке приклеилось прозвище «Селезень».

Так и жил он с этим прозвищем, сколько я помню. Вот что мне вспомнилось после того, как я увидел из окна автобуса лиман моего детства.






Quail Hunting



quail





Male Quail.

Photo: Guérin Nicolas, Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0




My father liked to hunt quails. Towards evening, when the sun was already close to the horizon, he took his hunting gear and went out onto the steppe to stay all night, coming home at daybreak with the quails he had caught.

Once, I remember, he took me with him. Along the small road of Souslik we climbed the mountain, went down again, climbed another hill, and then entered the open steppe.

The sun had already disappeared below the horizon, and the soft summer twilight began. The wind stopped, and by the time it got dark we came to a wheat field which had not yet begun to ear yet. The wheat was above my knees, and it was difficult to walk - I quickly tired. My father put me on his shoulders and we went on. We soon stopped, sat down on the ground and began to prepare the equipment for catching quails.

The summer night was silent. Above the horizon the big round moon was out, and shone a pale light all around.

My father pulled a net out woven from black thread between two arches of long wooden rods, raised it vertically above the ground and strengthened it so that it remained upright. We lay down near it in the wheat. Then my father got out his "Bayka" - a decoy which would call up a male quail. The catching began, with my father making a sound like "Pid-podom, pid-podom" on the Bayka, and somewhere far away in the night I could hear the sound, hardly audible because of the distance, the response of a male:

- H-a-a-vav, h-a-a-vav

My father once again called on his decoy, the male responded from a closer distance. In the night he flew from place to place, gradually coming nearer to the sound of the female decoy. Soon he was calling from close by, and my father again made the decoy sound, we could hear the noise of wings, there was a jerk in the net, and my father quickly brought it down to earth.

We had it! The quail, confused in the net, fought with its wings to free itself, but it could not get out. We disentangled it, and put it in a bag. Gradually we filled the bag.

Suddenly something huge hit the net, and brought it to the ground. I was frightened, and nearly began to cry. It was an eagle owl, a night robber, chasing a quail, had itself been caught in the net. My father released this large eyed raptor and set it free.

The catching of quails continued, and already I would like to have slept, my eyelids stuck together, and not able to struggle with tiredness, I fell asleep. I woke up only when my father carried me into the village, and it was already light.

Some live quails my father put into cages from the bag, and they delighted Lucy and Lena. My grandmother prepared a roast dinner of quails.

How tasty it was! If there is a better tasting meat than quail, I have yet to savour it.

All my life I have dreamt that sometime I must hunt quails again, but it was never possible, but whenever I heard the melancholy call of a quail I listened to it like bewitching music whenever I heard it from across the fields.

Written By Dmitriy Gorodnyanskiy

Перепелиная охота

quail





Female Quail

Photo: Wikimedia commons, GNU Free Documentation License, Version 1.2




Отец любил охотиться на перепелов. Под вечер, когда солнце уже клонилось к горизонту, он брал охотничьи снасти и уходил в степь на всю ночь, возвращаясь домой под утро с пойманными перепелами.

Однажды, помню, он взял с собой и меня. По Суслиной улочке мы поднялись на гору, спустились вниз, опять поднялись на холм и вышли в открытую степь.

Солнце уже скрылось за горизонтом, наступили мягкие летние сумерки. Шли еще долго и, когда уже стемнело, вышли на пшеничное поле, еще не колосившееся. Пшеница была мне выше колен, было трудно идти - я быстро устал. Отец посадил меня к себе на плечи и мы пошли дальше. Вскоре остановились, сели на землю и стали готовить снасть для ловли перепелов.

Тихая, летняя ночь уже наступила. Из-за горизонта вылезла большая круглая луна, осветив все вокруг бледным, призрачным светом.

Сплетенную из черных ниток сетку отец натянул между двух больших дуг, сделанных из длинных деревянных прутьев, поднял эту сетку вертикально над землей и укрепил, чтобы она не падала, а сами мы прилегли в пшенице, рядом с сеткой. Потом отец достал «байку» - манок, которым подзывают перепела-самца. Ловля начинается. «Пид-подом, пид-подом», - начинает играть на байке отец, и где-то далеко в ночи, еле слышно из-за расстояния, отзывается самец:

- Х-а-а-вав, х-а-а-вав».

Отец еще раз зовет и самец отзывается уже ближе. Ночью он перелетает с места на место, постепенно приближаясь на крик самки - днем бежит по земле. И вот он уже совсем близко отозвался. Еще раз поманил отец, слышен шум крыльев, удар в сетку и отец валит ее на землю.

Есть! Перепел, запутавшись в сетке, бьется крылами, но самому ему уже не вырваться. Мы его выпутываем и кладем в сумку. Сумка наполняется постепенно. Но вдруг что-то огромное ударяется в нашу сетку и валит ее на землю. Я испугался и чуть не заплакал. Оказывается, филин - этот ночной разбойник - гоняясь за добычей, сам попался в сетку. Отец освободил это глазастое страшилище и опустил на волю.

Ловля продолжается, но мне уже хочется спать, у меня слипаются веки и, не в силах бороться со сном, я засыпаю. Просыпаюсь только при входе в село на руках у отца. Уже рассвело.

Дома несколько живых перепелов отец выпускает из сумки и они летают по комнате, приводя в восторг Люсю и Лену. К обеду бабушка приготавливает жаркое из перепелов. До чего вкусно! Вкуснее перепелиного мяса не ел, не знаю.

Всю жизнь мечтал, чтобы самому когда-нибудь поохотиться на перепелов, да так и не удалось, и осталась только тоска по перепелиному крику и слушаю я его как чарующую музыку, когда приезжаю в родные края.






Pronja Kramarev



vladimirs father
Дом в Крамаревке. В нем была наша квартира, там была начальная школа; там я родился, учился в школе, там прошло моё детство.

Our house in Kramarevka. It housed the local elementary school, as well as our apartment. I was born there, went to school there, and there I passed my childhood.

"Yesterday I set you to read at home and to remember a little story from the Reading Book. Pronja, read us this story" says the teacher.

Pronja slowly rises, bends his head down, hides his eyes from the teacher and from the class, and is silent. The teacher waits. One minute passes, and another, but Pronja remains silent.

"Well, Pronja? Will you read?" the teacher asks. The only answer is silence, and giggling from the back of the room. Pronja stands, shifting from one foot to the other, bends his head low, and remains silent.


It is visible that he is worried, as though it is a shame to him, but it is not certain whether he is unable or unwilling to read. He should be in fifth class, but he is still in third. Somehow with great effort he finished four classes of our primary Kramarevka rural school. He did not continue further with his studies, though in my opinion, he was not too stupid to do so.

I began my further study in an unfinished high school, in Rudaevka, the next village. I did not see Pronja anymore. He lived on the edge of the village, and when the war began he worked in another collective farm brigade. I know only, that in 1943 he was called up for the army, and went to war. Next year I was called up for military service. I served in the army for a long time, and did not return to Kramarevka, I took up residence in Estonia.

In ten years I did not visit Kramarevka, my relatives no longer lived there, and the village has since disappeared, it no longer exists. Peasants left to live in the surrounding villages. Many moved in Rudaevka where once it was necessary to me to go to school. But in Estonia I received a letter from sister Valja. She invited me to come to the wedding of her daughter Lena. Valja lived near Rudaevka where the wedding was to be held. The groom was from Rudaevka.

I and Masha, my wife, went to visit Valja, and then to Rudaevka. There lived the parents of the groom who gave us a small room. In expectation of celebrations, I walked to the village. A lot had changed over these long years. There was no familiar face, the school where I studied had disappeared, leaving not a brick standing. In its place was vacant ground. Even trees had grown on the spot.

On a table in our room a pile of newspapers were laid. One of them was a regional newspaper called 'Rural Now'. I became interested and began to look through the newspaper. In one of article my attention was caught by a big laudatory article about a certain inhabitant of Rudaevka village, a tractor operator Kramareve Prokofii Ivanoviche.

In the article it said that Prokafij Ivanovich was looked on with pride not only by the local villages, but over the whole area: he was a fair worker, he exceeded all the performance standards, and was an example for all in life, and was a the veteran of the Great Patriotic War. Many positive examples from his life and work were listed.

A thought flashed through my head, whether this was the same Pronja with whom I sat in class and who could not learn to read. But here the wedding celebrations had begun, and this thought left me.

A notable wedding had been prepared. There were more than a hundred people gathered for the celebration. In a court yard a huge awning had been erected, and under it were placed tables, benches, and chairs. Despite the heat of summer, under the awning it was cool. The light rain did not matter.

Everyone sat down in their places, congratulations to the young couple began, shouts of 'Kiss!' were heard, customary during a wedding feast, after which the bride and groom kiss. The accordion player played cheerful dance tunes. In the middle there was a man no longer young, but still obviously a strong man. His trousers were tucked into shining boots, and he wore a jacket with a military decoration from the Patriotic War.

Under the influence of the fervent music of an accordion broke into a dance. It was obvious that he was a highly skilled dancer. All the wedding guests looked on with interest, and encouraged him to continue, with shouts of admiration. It seemed as though it was not an old man, but a young one who danced.

I asked a local man sitting next to me "Who is dancing?"

It is our celebrity! It is Prokofij Ivanovich - he answered. And is he a local? - I ask.

"Yes, a local, but earlier he lived in Kramarevka". All became clear. Before my eyes danced the dashing figure of Pronja Kramarev.

Пронька Крамарев

vladimirs father
Photo taken in 1936, showing Dmitry Nikonorovich second from the right in the back row
Photo: Vladimir Gorodnjanski

-Вчера я задавал вам прочитать дома и запомнить маленький рассказ из Книги для Чтения. Проня, прочитай нам этот рассказ, - говорит учитель.

-Проня, не спеша, поднимается, низко наклоняет голову, прячет глаза от учителя и от класса, и молчит. Учитель ждет. Проходит минута, другая, но Проня молчит.


- Ну что, Проня? Будешь читать? - спрашивает учитель. В ответ молчание, да хихиканье на задних партах. Проня стоит, переминаясь с ноги на ногу, низко наклонив голову, и молчит. Видно как он переживает, как ему стыдно, но читать то ли не умеет, то ли не хочет. Ему бы в 5-ом классе надо быть, а он все еще в 3-ем. Кое-как с великим трудом он закончил четыре класса нашей начальной Крамаревской сельской школы. Дальше он не учился. Хотя, по-моему, не так уж и глуп был.

Я стал учиться дальше в другой, уже Неполной Средней Школе, в Рудаевке - соседнем селе. С Пронькой как- то я больше не сталкивался: жил он на другом краю села, работал с началом войны в другой колхозной бригаде. Знаю только, что в 1943-ем году был призван в армию, воевал. В следующем году был призван в армию и я. Долго служил, в Крамаревку больше не вернулся, обосновался на постоянное жительство в Эстонии.

Прошел не один десяток лет. В Крамаревку я не наведывался, из родственников там давно уже никого не было, да и само село исчезло, ушло в небытие. Сельчане разъехались жить в соседние села. Многие переехали в Рудаевку, где когда-то пришлось мне учиться в школе. Но вот однажды я получил письмо от сестры Вали. Она приглашала приехать на свадьбу ее дочери Лены. Жила же Валя недалеко от Рудаевки, где и предстояло играть свадьбу. Жених был Рудаевский.

Мы с Машей, моей супругой, собрались, и вскоре были у Вали, а потом и в Рудаевке. Там остановились у родителей жениха, где нам отвели небольшую комнатку. В ожидании торжеств, я прогулялся по селу. О, как много всего изменилось за эти долгие годы. Ни одного знакомого лица; той школы, где я учился, нет и в помине: на ее месте пустырь. Даже деревья выросли другие.

На столе в нашей комнате лежала стопка газет. Это, оказалось, была районная газета «Сельская Новь». Я заинтересовался и стал просматривать газеты. В одном из номеров мое внимание привлекла большая хвалебная статья о некоем жителе села Рудаевки, трактористе Крамареве Прокофии Ивановиче.

В статье говорилось, что Прокофий Иванович гордость не только села, но и всего района: он честный труженик, перевыполняет нормы выработки, пример для всех в быту, он ветеран Великой Отечественной Войны. Приводилось еще много положительных примеров из его жизни и работы.

У меня мелькнула мысль: а не тот ли это Проня, с кем когда то я сидел в одном классе, и который никак не мог научиться читать. Но тут начались свадебные торжества, и эта мысль куда-то улетела.

Свадьбу подготовили знатную. Собралось более ста человек. Во дворе натянули огромный тент, под ним расставили столы, скамейки, стулья. Несмотря на летнюю жару, под тентом было прохладно. Дождь также был не страшен.

Все сели по местам, начались поздравления молодых, крики «Горько!», Свадьба набирала обороты. В какой-то момент баянист заиграл веселую плясовую. На середину вышел мужчина уже в годах, но видать еще крепкий. Брюки заправлены в начищенные до блеска сапоги, пиджак с орденом "Отечественная Война" расстегнут. Под задорную музыку баяна он пустился в пляс. Видно было, что это умелый, опытный танцор. Вся свадьба с интересом смотрела и подбадривала его, а он выбивал такую дробь, выкидывал такие коленца, что залюбуешься. Казалось, пляшет не пожилой мужчина, а молодой парень.

Я спросил у сидевшего рядом местного мужчину: «Кто это пляшет?»

-О, Это наша знаменитость! Это Прокофий Иванович - ответил он.

- А он здешний? - спрашиваю.

- Да, здешний, но раньше жил в Крамаревке. Все стало ясно. На моих глазах так лихо отплясывал тот самый Пронька Крамарев.

После войны под Кенигсбергом



Конец лета 1946 года. Восточная Пруссия. Я служил в танковом полку в пригороде Кенигсберга, тогда еще не переименованного в город Калининград.

Наш полк располагался на месте бывшего немецкого тоже танкового полка. Мы жили в бывших, хорошо обустроенных немецких казармах. Рядом с расположением полка был дачный поселок, в котором жили еще не переселившиеся в Германскую Демократическую Республику немцы.

В выходные дни, в свободное от занятий время, мы могли свободно побродить по поселку, полюбоваться домами, садами, огородами. Да, ими можно было именно любоваться. Дома – красивые коттеджи, аккуратно и добротно построенные. Ухоженные сады и огороды, правда, на необитаемых участках уже заросшие бурьяном.

Koenigsberg Koenigsberg



Königsberg 1945

Photos: From the film "Assault of East Prussia"




Оставшиеся немцы жили бедно. Германия после поражения бедствовала. Жители нашего соседнего поселка также переживали трудное время, голодали. Их дети приходили к нашей полковой столовой и копались в баках с кухонными отбросами. Улицы поселка были безлюдны: люди предпочитали больше сидеть по домам.

В одно из воскресений я ушел из расположения и бродил по поселку. Обратил внимание на то, что поселок пуст: нигде не видно ни одного человека. Не спеша проходя по улице вглубь поселка, я услышал издалека доносившиеся взрывы хохота многих людей, приглушенные расстоянием. Меня это заинтересовало, и я пошел туда, откуда слышался хохот. Он становился все слышнее.

Повернув за угол дома и выйдя на другую улицу, я увидел необычную картину: на сравнительно небольшой площадке между домами шло какое-то представление. На сооруженном из досок помосте прохаживался, что-то говоря и жестикулируя руками, прилично одетый человек, по всей видимости, эстрадный артист. Перед помостом располагалась публика, (человек 100), похоже, местная из близлежащих домов. Сидели они на стульях и скамейках, принесенных из дома.

Я, конечно, не понимал, что говорит человек, но был поражен тем, как реагирует публика. Один за другим сотрясали воздух взрывы хохота. Люди покатывались от смеха. Я такого дружного, заразительного хохота вместе стольких людей никогда, ни до этого, ни после, не слышал.

Под влиянием увиденного и услышанного я возвращался в часть и думал: что можно такое рассказывать, чтобы люди так смеялись? И еще занимала мысль о том, что, оказывается, жизнь в поселке не так уж мертва. После разгрома, когда вся страна их лежала еще в руинах, когда всего год прошел, как закончилась война и голод царствовал в стране, люди жили не предаваясь унынию, смеялись, несмотря на то, что рядом, на их земле находилась чужая армия. Похоже, поражение в войне их не тяготило, они радовались тому, что нет войны и нет смертей.

After the war in Königsberg

At the end of summer of 1946 I served in a tank regiment in Königsberg, East Prussia, not yet renamed the city of Kaliningrad.

Our regiment bunked down in the same building as did a former German tank regiment. We lived in the well equipped German barracks. Nearby another part of the regiment was settled in the country, in which the Germans who had not yet moved to the German Democratic Republic lived.

Koenigsberg



Königsberg Castle tower and Emperor William's Monument, Königsberg, Kaliningrad, Russia

Photo: Photochrom print (color photo lithograph), between 1890 and 1905, public domain

Source: Reproduction number: LC-DIG-ppmsca-00735 from Library of Congress, Prints and Photographs Division, Photochrom Prints Collection




In my days off, during free time, we could wander freely through the settlement, admiring the houses, flower gardens, and kitchen gardens. Yes, they could be admired. The Houses - beautiful cottages, well and soundly constructed. Amongst the well-groomed gardens and kitchen gardens, on uninhabited sites, already tall weeds had invaded.

The remaining Germans lived poorly. Germany after defeat lived in misery. Inhabitants of the neighbouring town also experienced a hard time, and some were starving. Their children came to our regimental dining room and looked through the tubs of kitchen waste. The streets of the town were deserted. people preferred to stay at home.

One Sunday I left the barracks and wandered through the town. I noticed that the settlement was empty, there was no one anywhere. Slowly passing along the street, deep into the town, I heard from a distance muffled explosions of a laughter of many people. It interested me, and I went towards the sound of laughter. It became clearer.

After turning the corner of a house and coming out onto another street, I saw an unusual picture. On a rather small platform between the houses on a stage strolled, sometimes speaking and gesticulating with his hands, a well dressed person, most likely an actor. Before the stage about a hundred people from nearby houses were arranged, sitting on chairs and benches brought from the homes.

Certainly I did not understand what the man was saying, but I was astounded with the way the audience reacted. Explosions of laughter shook the air, people rocked with laughter. I had never heard such harmonious, contagious laughter from so many people all at once, neither before nor after.

After seeing and hearing this, I stepped back a bit and thought: "How is it possible that people laugh so much? Yet I was interested in the idea that it appeared that life in the occupied town was not dead after all. After a time when all the country around was laid in ruins, and a year had passed in which war and famine had reigned throughout the country, people not bowed down with despondency laughed, although their land had been occupied by an enemy army. Also, defeat in war did not weigh on them, they were pleased that there was no war and no death.






Восточная Пруссия



Ночью, когда все уже спали, поезд остановился на какой-то станции. Рано утром, когда еще не рассвело, и первые проснувшиеся стали выходить из вагонов по нужде, прямо перед нашим вагоном на газоне увидели мертвого солдата, нам незнакомого. Он лежал на спине, раскинув руки; череп и лицо его были разрублены, видно, сильным ударом топора. Убит он был ночью, когда мы все спали.

Место, где остановился ночью наш поезд, было уже в Германии. Это был немецкий город Инстенбург. Хотя война кончилась еще в мае, здесь еще убивали наших солдат. Враг был рядом. Так встретила нас Германия, чужая, враждебная нам страна, с которой мы воевали долгих четыре года. Думал ли я тогда, в 1942-ом году, когда немецкие солдаты, такие бодрые, веселые, победителями ворвались в наше село и стали хозяйничать, думал ли я тогда,что, как солдат Красной Армии, как победитель, буду шагать по их дорогам, по их полям.

Очень разбирало любопытство: хотелось увидеть эту Германию, но была лишь возможность окинуть взглядом близлежащие дома, немного побродить по вокзалу, набитым множеством людей - это были люди, возвращавшиеся в Россию из немецкой неволи, куда были угнаны немцами на принудительные работы.

Одного лишь беглого взгляда на город было достаточно для того, чтобы увидеть его непохожесть на наши российские города. Крыши из красной черепицы, куда ни глянь. Итак, мы, молодые советские солдаты, прибыли в Германию, чтобы заменить своих старших солдат, уходивших, после Победы, домой.

Здесь, в Инстенбурге, наш эшелон начали расформировывать. Часть солдат оставили в городе, с остальными эшелон ушел дальше, до следующей станции. Оттуда мы, разными колоннами, двинулись пешком в разных направлениях, В нашей колонне насчитывалось около ста человек.

insterburg castle


«Замок Инстербург»

В черте города расположены два замка тевтонского периода, что делает Черняховск уникальным городом Российской Федерации. «Замок Инстербург» – памятник федерального значения. Основан в 1336 году по приказу великого магистра Тевтонского ордена Дитриха фон Альтенбургского. Построенная крепость сначала была деревянным сооружением и только в 1380 году она стала каменной. Она служила форпостом ордена для борьбы с Литвой. Пережила несколько пожаров, но как феникс возрождалась из пепла и становилась более мощной. Восточный форпост неоднократно посещался знатными гостями (можно упомянуть графа Дерби – будущего короля Англии Генриха IV (1390), шведскую королеву Марию-Элеонору – принцессу Бранденбургскую, вдову шведского короля Густава Адольфа (1643), польского короля Чарторыжского (1704) и т.д.). После секуляризации ордена замок был превращен в резиденцию Главного Управления округа Инстербург. До конца Второй Мировой войны в цитадели замка располагался музей краеведения Инстербургского Общества древностей.

"Insterburg Castle" - a monument of national significance. Founded in 1336 by the order of Grand Master of the Teutonic Order of Dietrich von Altenburg. The fortress was first built of wood, and only in 1380 was replaced by stone. It survived several fires, but like the phoenix it rose from the ashes and become more powerful. It was an astern outpost repeatedly visited by important guests such as the Earl of Derby - the future King of England, Henry IV (1390), the Swedish queen Marie Eleanor - Princess of Brandenburg, the widow of Swedish King Gustavus Adolphus (1643), the King of Poland Czartoryski (1704), etc. After the secularisation of the Order, the castle was converted into the residence of the Chief District Office of Insterburg. Until the end of World War II there was in the citadel of the castle a museum of local lore set up by the Insterburg Antiquities Society.

Photo and text: http://www.chernyahovsk.su/index.php?subcat=149

Шли в темноте, накрапывал дождь, шинели отсырели, и от них шел пар. Начало светать, дождь прекратился, рассеялись облака, взошло солнце и осветило местность, по которой мы шли. Все с интересом смотрели по сторонам, разглядывая немецкие пейзажи. Местность была ровная, без холмов, по сторонам простирались неубранные, не вспаханные поля. Вдали, изредка, открывались взору какие-то постройки, крытые красной черепицей. Изредка встречались перелески. Показались впереди идущие нам навстречу многочисленные колоны, вернее толпы, женщин, молодых девчат и парней - это добирались домой, в Россию, бывшие в рабстве у немцев, люди.

К вечеру вошли в какой-то лес, вернее не лес, а парк. Уж очень чисто там было для леса: никаких лишних зарослей, завалов, сухих деревьев - ничего этого не было: все было ухожено, расчищено. Среди деревьев расположены какие-то постройки. В окружении одноэтажных домиков высился обширный, двух этажный дом с какими-то башенками, пристройками. Своей архитектурой он был похож на маленький средневековый замок. Немного в стороне располагалась конюшня, каких до этого я нигде не видел. Как выяснилось позже, это было имение одного богатого бюргера, который бежал на запад при приближении Красной Армии. Разбитые пианино, валявшиеся во дворе, разбитые дорогие кресла, шкафы и прочая домашняя утварь говорили о том, что жили здесь не бедные люди. Комнаты, оклеенные красивейшими, дорогими обоями, потолки с лепными узорами, изразцовые печи, красоты изумительной. Но кругом разгром, развал. В этом имении нас и расквартировали.

Навели порядок в жилых помещениях, убрали территорию, в конюшне появились лошади, предназначенные для артиллерийских упряжек. Наша служба продолжилась снова в артиллерии на конной тяге.

East Prussia



At night when everyone was asleep, the train stopped at an anonymous station. We slumbered on. Early in the morning, before dawn, the first soldiers woke and began to leave the carriage to relieve themselves. Directly in front of our car on a lawn was a dead soldier, unfamiliar to us. He lay on his back, his hands stretched out. The skull and the face were split open, obviously by an axe. He had been killed at night while all of us slept.

The place where we stopped during the night was the German city of Insterburg. Though war was terminated in May, here our soldiers were still being killed. The enemy was near. Thus we had arrived in Germany, the country we had fought for four long years. I did not think, in 1942, when German soldiers, such vigorous, cheerful, victors, rushed into our village and began to take over, that, I as a soldier of the Red Army, would walk on their roads and on their fields as the victor.

My curiosity was mixed: it would be good to see this Germany, but there was only an opportunity to look at nearby houses, to wander about a little on the station, the platform filled by people who were going back to Russia from German bondage after having been kidnapped by the Germans to do forced hard labour.

Only one fleeting glance at the city was enough to see its dissimilarity on our Russian cities. Red tiled roofs wherever you looked. So, we, young Soviet soldiers, arrived in Germany to replace the senior soldiers leaving, after the Victory, going home.

Here, in Insterburg, our echelon started to disband. Part of the soldiers were left in city, with the others sent to the following station. Therefore we, in different columns, moved on foot in different directions. In our column there were a about a hundred men.

insterburg 1899


Insterburg, about 1890 from a postcard sent in 1899.

Insterburg is now Chernyakhovsk, Черняхо́вск. As part of the northern part of East Prussia, Insterburg was transferred from Germany to the Soviet Union after the war as previously agreed between the victorious powers at the Potsdam Conference. The German population was either evacuated or expelled and replaced with Russians. In 1946 Insterburg was renamed Chernyakhovsk in honor of the Soviet World War II General of the army Ivan Chernyakhovsky, who was killed in the Battle of Königsberg.

Photo: Wikimedia Commons, public domain.

Text: Wikipedia

We moved off in darkness, rain was sprinkling, overcoats were damp. As dawn began to break, the rain stopped, the clouds dissipated, the sun came up and illuminated the area we were in. Everyone looked about with interest at the German landscapes. The district was flat, with no hills, and on both sides of the road stretched the unharvested, unploughed fields. In the distance occasional constructions were covered with red tiles, and sometimes there were coppices of trees. Coming towards us were numerous columns of people, women, young girls and men going home to Russia after being in slavery to the Germans.

At evening we came to a wood, more like a park than anything else. It was very clean for a wood. There were no superfluous thickets of saplings, nothing to block passage through the wood, no dead trees. Everything was well-groomed, neat and tidy.

Amongst the trees were located constructions. Amongst mostly one storied small houses there was a two floored house with turrets and other vertical structures. The architecture was similar to a small medieval building. A little house to the side was such a stable as I had never seen before. As we found out later, it was the manor of a rich burgher who had fled at the approach of the Red Army.

The broken pianos lying around in the court yard, the broken expensive armchairs, beautiful cabinets and other domestic utensils told us that no poor people had lived here. The walls of the rooms had been papered with the most beautiful, expensive wall paper, ceilings with carved patterns, tiled furnaces, amazing beauty. But all around was chaos and disorder. In this manor we were billeted.

Having put things in order in the premises, and cleaned the area around the house, we put the horses intended for the artillery teams into the stable. Our army once more used horses as draft animals for artillery.

Chickens



chickens
Photo: http://www.fi.muni.cz/~qdvorak1/HTML/worksheet9.htm


In June - July the days are usually hot and stuffy, the sun scorches mercilessly and it is possible to hide from the heat only in the house in the afternoon, outside is too hot. On the contrary, in the evening the house is close, but it is much better in the street.

After sunset the heat lessens, the air freshens, and one begins to breathe easily. It is silent there is not even any wind - even on an aspen that grows behind a shed, the leaves do not tremble. From the closeness of the house there is rescue only in the street. On nights such as this which are silent and warm, the whole family sleeps outside under the stars.


vladimirs father
Photo taken in 1936, showing Dmitry Nikonorovich second from the right in the back row
Photo: Vladimir Gorodnjanski

On the ground, near a wall of the house, on part of a garden, my father spread fresh hay for a bed. The hay was covered with bedsheets, blankets, pillows, everything, and all except for grandmother who slept in the house, were put to bed in the open air.

Near to our sleeping area outside pink bushes blossomed, exhaling a wonderful smell, and from the fresh hay came the fragrant smell of grasses. Even now I cannot encounter this smell indifferently.

Once, I woke up before everyone else. The sun had not yet risen above the cherry trees, and all around was still shadowed with the end of the night. All still slept. Nearby our bed on a court yard went, clucking, a broody hen with small, still fluffy chickens.

I got out of bed and caught a chicken, and, having caught it, took it into my head to baptise him in water that was in a barrel under a drainpipe. I do not know, how long a time I bathed him, but when he, having suffered much with the water, was already half-dead, I threw him away and caught another, and this one too was "baptised". Thus some chickens were ruined. The brood hen was disturbed, and began to make loud clucking noises, and from this noise my mother woke up. Having seen what I have done, she sighed and firmly flogged me.

Therefore those fertile summer nights in the open air, an adventure with chickens and, certainly, my mother are remembered fondly by me.




Цыплята



vladimirs father
Дом в Крамаревке. В нем была наша квартира, там была начальная школа; там я родился, учился в школе, там прошло моё детство.

Our house in Kramarevka. It housed the local elementary school, as well as our apartment. I was born there, went to school there, and there I passed my childhood.

В июне-июле стоят обычно жаркие, душные дни, солнце палит нещадно и от жары днем можно спрятаться только в доме. Вечером - наоборот: в доме духота, а на улице благодать. После захода солнца жара спадает, воздух свежеет, дышать становится легко. Тихо, ветра нет: даже на осине, что растет за сараем, листья не трепещутся. От духоты в доме спасение только на улице. Ночи в эту пору тихие, теплые, и мы всей семьей ночью спим на улице под открытым небом.

На земле, у стены дома, со стороны сада, отец расстилал свежее сено для постели. Сено накрывали простынями, одеялами, клали подушки, и все, кроме бабушки, которая спала в доме, укладывались спать под открытым небом. Рядом с нашим ложем цвели розовые кусты, источал запах любисток, от свежего сена исходил душистый запах трав. Этот запах я и до сих пор не могу переносить равнодушно.

Однажды я проснулся раньше всех. Солнце еще не поднялось выше вишневых деревьев, от всех предметов тянулись длинные тени. Все еще спали. Неподалеку от нашей постели по двору ходила, квохча, наседка с маленькими, еще пушистыми цыплятами.

Я вылез из постели и принялся ловить цыпленка, а, поймав, мне вздумалось выкупать его в воде, что была в баке под водосточной трубой. Не знаю, как долго я его купал, но когда он, нахлебавшись воды, был уже полуживой, я его бросил и поймал другого, и тоже «выкупал». Таким образом загубил несколько цыплят. Наседка растревожилась, начала громко квохтать, и от этого шума проснулась мать. Увидев, что я натворил, она ахнула и крепенько меня отлупила.

Потому и запомнились мне те благодатные летние ночи под открытым небом, случай с цыплятами и, конечно, сама мама.



Photo: Vladimir Gorodnjanski



The Books



Fairy Tale book
It gets dark early in the winter. The pupils had dispersed to their homes from school after lessons, and the school watchman, a hard of hearing, reticent old man with a big beard, had kept a solid-fuel stove alight during the day for warmth for the children in the classrooms of the school building which we lived in.

He now sat in the darkness before the stove, waiting while the last embers burnt before closing the damper in the chimney.

We children listened as always to his songs, which he crooned to himself under his breath, sitting before the stove lost in reflection looking at the embers, stirring the coal slowly with a poker.

We stole from the kitchen, and silently made our way through a dark classroom into the vestibule where the old man sat, and hid ourselves to listen to his songs.

Having finished the work, he closed the damper, and we escaped back to our living quarters.

It was already late, but mother was still not home. She had left in the early morning for a Department of National Education meeting.

Father sat at a table and wrote by the light of a kerosene lamp, and Lucy and I played. Little Lena and Grandmother were already asleep.

But suddenly in the hall there was the jingle of keys and turning of locks, a snatch of conversation, and into the room came mother and the driver who had taken her to the meeting and had now brought her home. Mother was wrapped up in a shawl, and the driver had his big moustaches and eyebrows covered in hoarfrost, with big mittens tucked into his belt.

He and mother had in their hands a big parcel of books, which mother had brought back for the school library. The driver left, father helped mother to take off her coat and mittens, and Lucy and I started to untie the books.

And there on the floor sat, smelling of frost and book ink, a big heap of newcomers to the house - children's books!

Oh my God! What pleasure! Lucy and I snatched up the books and looked, and looked, and looked. We were both able to read by that time.

How many interesting pictures! How many wonderful new stories and fairy tales we had to read through!

We were ready to sit with the books until morning, but it was already late, and we were put to bed. I fell asleep in anticipation of the pleasures to come the next day in reading the books.

Photo: www.rusbook.net


Книжки



Fairy Tale book
Зимой темнеет рано. Уже разошлись из школы ученики после уроков и школьный сторож, глуховатый, неразговорчивый дед с большой бородой, протопил печку в прихожей между классами и теперь сидит в темноте перед печкой, дожидаясь, пока прогорят последние головешки, чтобы закрыть трубу. Уже мы, дети, послушали его песни, которые он обычно мурлычет себе под нос, сидя перед печкой в отблесках последних огоньков, помешивая кочережкой уголья. Для этого мы из кухни тихо пробирались через темный класс в прихожую, где сидел дед и, затаившись, слушали его песни.

Протопив печку, он закрывал трубу, а мы убегали к себе в комнату.

Уже поздно, но мамы все еще нет дома. Она утром рано уехала в район, в отдел народного образования по делам школы.

Отец сидит за столом и пишет при свете керосиновой лампы, а мы с Люсей во что-то играем. Маленькая Лена и бабушка уже спят.

Но вот в сенях слышно звяканье щеколды, какие-то разговоры и в комнату входят мама и возница, который возил ее в район. Мама закутана в шаль, у возницы усы и брови в инее, за поясом большие рукавицы. У него и у мамы в руках большие связки книг, - это мама привезла их для школьной библиотеки. Возница уходит, отец помогает маме раздеться, а мы с Люсей пытаемся развязать книги.

И вот на полу высится большая куча новеньких, пахнущих морозом и типографской краской, в основном детских книжек.

О, господи! Какая радость! Мы с Люсей набрасываемся на эти книжки и смотрим, смотрим, смотрим. Сколько интересных картинок! Сколько новых рассказов и сказок предстоит прочитать. Мы до утра готовы сидеть с этими книжками, но уже поздно - нас укладывают спать. Я засыпаю в предвкушении удовольствия назавтра заняться книжками. Читать я в то время уже умел.

фотография: www.rusbook.net



The Beggar Woman

vladimirs father
There once was a beggar woman, Побирушка or Pobirushka as we called her. She seemed to me to be about forty years old. She lived in a развалюшке (dilapidated house) with peeling walls, a leaking straw roof and windows stopped up with cloths instead of glass.

We called her Mavra. She was, as they say, not herself. She was strange.

In the kitchen garden she had a hill of ashes which she cleaned out from her stove and poured out always on the one place. At certain times she ascended this little hill and began a speech which sometimes continued for an hour. Once, being in Rudajevka at aunt Olja's home, I heard her performance.

She gave her speeches usually towards evening. In the pre-evening silence on all the village, in the most distant nook, her speech was heard. She shouted loudly, abused, cursed the collective-farm and regional heads, and the Soviet authority. The authorities did not touch her. There she was regarded as strange, they had got used to her performances and did not pay them any attention.

She did not work at all - she fed herself by asking for alms, going to neighboring villages in turn.

That ill-starred day she passed by our village. We boys used to play games on the road near the school. In the deserted street the Mavra woman appeared in the distance. Carrying a stick with which she beat off the rural dogs, and dressed as usual in rags, she silently came near us.

We, for some reason, whenever we caught sight of the old woman Mavra, always started to tease her. We went behind her a little and shouted:

- Mavra! Baba Mavra!

And the baba woman Mavra raised a stick to us and roughly swore. We ran away laughing, and then again started to tease her.

So it was at this time, and I do not know why, I took it in my head to take from the ground a pebble and to fling it at the woman. Although I was only small, the force has sufficient, that the pebble not only reached the woman Mavra but got her in the head. She howled with pain, and I, having got a fright, escaped home.

At home I hid under the bed and waited with horror, until the end of this should come.

vladimirs parents
My parents: Gorodnyanskiy Nikanor Afanas'evich 1896-1956
Gorodnyanskaya Xenia Potapovna 1891 - 1935
Picture from the nineteen thirties.

Мои родители: Городнянский Никанор Афанасьевич 1896-1956гг
Городнянская Ксения Потаповна 1891- 1935гг
Снимок тридцатых годов 20-ого столетия.

The woman Mavra went from us to the village square to complain about me. She knew my mother. When in our village my mother always talked to her, and, when they met, they often talked a long time. Mother looked on her favourably and always presented her with generous alms.

From my refuge under the bed to me something was audible as in a loud voice the woman Mavra spoke to my mother, and my mother only sighed and repeated: "Yes, then what! Yes, then what!"

This did not foretell anything good to me, for her voice was loud and angry, : "Mitja! Come here immediately!" I did not respond, hoping that she would not find me. But mother rather quickly found me, as she knew where I usually hide from the doctor when he comes to school to inject the children.

She pulled me out like a kitten from under the bed, and in a court yard, with the woman Mavra, gave to me a terrible, well - remembered punishment. She found a thin stick, pulled down my pants and hit me, hurting my bottom very much. I shouted loudly from the pain, but mother, probably had decided to dissuade me from bad acts once and for all. She was very much afraid that I would become a hooligan. After a time I began to understand it, and the bad feeling towards my mother for that beating has passed.

But at that time.. ., after the beating, humiliated and crushed morally and physically, being filled with tears, I went to a garden behind the school where in a corner, the fence had thickets of high, huge and dense burdocks. On all fours I climbed in the area, and lay on the ground face down and, still sobbing, have given in to the feeling of the insult. I wanted to appear dead - not for ever, certainly. I was hoping, that mother would shout above my corpse, tearing her hair and appealing to the sky: "My God! Why did I beat him? Forgive me, My God! Forgive!"

The dream crept on me imperceptibly - I fell asleep. A rustle woke me. It was a hen, cackling, making her way past me in the thickets of burdocks. Near me she sat on the ground and became silent. I crept up to her, drove her from the place and saw that where she sat, in a small hollow in the ground, there were fifteen eggs. I collected them all in the hem of my shirt and brought them home. Mother was washing the floor of the room. Not approaching too close to her, I showed her the find.

- Bring them here, - my mother said, being surprised.

- And you will not beat me? - I asked plaintively.

- Not at present, no.

The eggs were addled, rotten and unusable, and my mother ordered me to throw them somewhere far away. But it is not possible to throw such things out simply!

I took the eggs to my friend Fed'ka, living near me in the neighbourhood. Having shared them between ourselves, we left the rural street, and went onto the main road, and started to compete who could throw an egg the farthest. Just then, along the street came in our direction, Fed'ka's older brother, with a friend. Not approaching us very close, they stopped, and Fed'ka's older brother said "Well, who can throw closest to us?" I wanted very much to throw so far, and threw an egg with all my strength. The egg not only reached him, it broke on his chest, covering his white shirt, his neck and chin.

"Oh, you skunk!" cried Fed'ka's older brother; and rushed at me.

For the second time that day I was very frightened, and rushed again to escape. First to a court yard, then through a kitchen garden, climbed over a fence, and then gave him the slip in another garden.

That day, so full of events, I remember still.



The Rubber Ball



vladimirs father
During that time long ago none of the children in the village had a rubber ball. Rubber balls are now common, but it was then for us something special, unobtainable. They only appeared when I was older.

Instead, we made balls of cloth. We rolled up scraps, wound and fastened them with string and played. The ball did not jump up, nor did it bounce from a wall, but we played and dreamed to have a true rubber, inflated ball.

I remember one day we children were all at home, in the room. Suddenly, my mother was at the door. She was hiding something from us behind her back and, smiling, asked:

- Guess what I have brought you?

We could not guess, and silently we looked at her. Then she lifted a dark blue, true rubber ball above her head and threw it forcefully to the floor. The ball jumped up to the ceiling, bounced across the room and, at last, rolled under a bed.

We stood stunned for some seconds, and then with shouts of delight we climbed under the bed, got the ball from under it, and thought the presence of the ball was an unprecedented miracle, and there were no children on earth happier than we.

And my mother coming to the door, and throwing the ball, will remain in my memory for ever.

Photo: www.arcadeshop.com/parts.htm




The Plane

russian plane
The Polikarpov I-5, first built in 1930, the main equipment of Soviet fighter units until 1936.
Photo source: http://avia.russian.ee/air/russia/pol_i-5.php


Being small, I raved about planes. If I saw only a picture, I dreamed about them at night. In dreams I often flew, without a plane or wings. In my dreams, I even climbed up trees or our house, and jumped, waving my hands, and flew. Sometimes I climbed so high, the details on the ground were hardly visible.

Up to the age of six, probably, I never saw a plane. However once in winter, I remember, a blizzard raged outside the windows. My father came home, if I remember correctly, from Rudaevka. He came into the house covered in snow, shook it off, and said:

"What weather! There is a whiteout. But behind the village of Wovchivka, not far away, a plane has landed in a field. The pilot has lost his way, and could not safely fly any further until he regained his bearings. "


I reacted as though I was burnt. I ran around the room, not knowing what to do. I seized a coat to run out of the house, but my parents stopped me, and I had to promise not to go out until the storm had passed.

But the storm showed no sign of easing. I watched out of a window, and with melancholy looked at the raging white haze, and nearly cried from disappointment, that it still continued.

The blizzard stopped that night while I slept soundly. When I woke up, I looked out the window, and immediately got ready to run to the field to look at the plane, but my father told me that the plane had already taken off.

Then I began to cry.

Some of the boys I knew lived at Wovchivka, and saw that plane. Ah, how I envied them!

Later I remember my mother leading me by the hand amongst a crowd of people somewhere. Probably it was in Boguchar at a market where we sometimes went when on a visit to my Aunt Lize. I was being dragged along unwillingly by my mother, when people started looking up into the sky and shouting something. Suddenly I heard from above an increasing, unclear rumble.

I lifted up my head and there it was, high in the clear sky, I saw something floating, like a plane. And suddenly I realised, that is what it was! My mother pulled at me, but I escaped from her grasp, and began to jump up and down, throwing a hand to the sky and shouting all the time like a madman:

"A plane! A plane!"

My mother said "be quiet, you, be silent! It is bad to shout like that!".

And passers-by looked not at the plane but at me, and smiled uncomprehending smiles. They truly did not understand the wonder of the plane flying.

Самолет

russian plane
The Polikarpov I-5, first built in 1930, the main equipment of Soviet fighter units until 1936.
Photo source: http://avia.russian.ee/air/russia/pol_i-5.php


Будучи маленьким, я бредил самолетами. Виденные только на картинке, они мне снились часто по ночам. Во сне я сам, без самолета и крыльев, часто летал. Взобравшись на дерево или дом, я прыгал оттуда и, замахав руками, летел по воздуху. Иногда забирался так высоко, что землю внизу было еле видно.

Лет до шести, наверное, самолета я ни разу не видел. Однажды зимой, помню, несколько дней бесновалась за окном вьюга. Отец пришел домой, по-моему, из Рудаевки. Вошел в дом весь облепленный снегом и, отряхиваясь, промолвил:

- Ну и погодка. Белого света не видно. Там за селом, около Вовчивки, самолет сел на поле; летчик заблудился и дальше лететь не мог.

Меня словно обожгло; я забегал по комнате, не зная, что делать. Схватился за пальто, чтобы бежать в поле, но меня остановили, пообещав пойти туда, как только утихнет буря.

Буря все не утихала, я подходил к окну, с тоской смотрел на беснующуюся белую мглу и чуть не плакал от досады, что она не проходит.

Вьюга утихла ночью, когда я крепко спал. Проснувшись, я глянул в окно и, первым делом, засобирался бежать в поле смотреть самолет, но отец сказал, что самолет уже улетел. И тогда я заплакал.

Некоторые мальчишки, жившие на Вовчивке, видели тот самолет. Ах, как я им завидовал!

И вот однажды, помню, мать ведет меня за руку среди толпы людей по какой-то площади. Видимо, это было в Богучаре на базаре, куда мы, должно быть, в гости к тете Лизе приезжали. Я нехотя тащусь за матерью, перед глазами мельтешат о чем-то гомонящие люди. Вдруг я улавливаю идущий откуда-то сверху, все нарастающий непонятный гул. Поднял кверху голову и там высоко в чистом небе увидел что-то плывущее, похожее на самолет. И тут до меня дошло, что это же он и есть. Мать тянула меня, но я вырвался из ее руки, запрыгал на месте и, показывая в небо рукой, как сумасшедший начал орать на всю площадь:

- Самолет! Самолет!

- Тише, ты, тише! Нехорошо так кричать, - говорила мне мать, а прохожие смотрели не на самолет, а на меня и улыбались какими-то непонятными улыбками. Неужели они не понимали, что это же летит настоящий самолет?






1942

In the summer of 1942 on the collective farm fields, an infrequent good crop of wheat ripened. We prepared for harvesting, but it was going to be difficult. Few men remained on the farms, and every grain must be harvested without them.

In an unexpected way, everything changed in a moment. The Germans started a big summer advance, hoping finally to defeat the Soviet Union.

Having broken through the front in the area of Kharkov and not meeting resistance, the Germans began moving east, deep into our country. The retreat of our armies turned to flight. It was impossible to hold in check the well equipped German military machine, and being afraid of becoming encircled, our army ran for safety.

On the highway, from Kantemirovka near Boguchar to the Don, our receding armies came in a never-ending stream. We watched from a hill, near a collective farm garden, this stream of machines and vehicles.

All day long above this stream floated German dive bombers.

They flew high as though on a peaceful mission, then turned their noses towards the ground, and with a howl the first came down with a deadly purpose, behind it a second, and a third.

All along the road fountains of dirt rose from the exploding bombs. It was hurtful to see this, understanding that in those columns of dust our soldiers were perishing.

It was annoying also that we made no response to these attacks. German pilots were unpunished in their terrible work, and our planes were nowhere to be seen.

Only once, in one of those sad days, we saw a German plane forced down behind a hillock, near a garden called "Kukuruznik" or "corner". The German pilot appeared and was captured. The Russian pilot who forced him down decided to land, for once having beaten a German.

Not switching off the engine, the pilot got out of the plane, looked around and saw us, and called to us "Which way is Kantemirovka?"

We showed him, and he climbed into the cabin, having asked us to turn the plane's tail around so that the plane faced in the direction we had indicated for Kantemirovka.

The plane ran along the ground, bouncing on the hummocks, and flew into the air, not climbing much, and veered away from the direction of Kantemirovka, and on the other side of a gorge landed near a corn field. We saw the pilot jump out of the plane and disappear into the corn, chased by a German plane. We did not see any more planes.

Fleeing the bombardment, single machines with Red Army men, vehicles, small groups of soldiers, even single men, left the stream of armies moving along the highway, turned off onto country roads, and independently hurried to the east, to the Don. In villages they stopped only to drink water.

We had no time to think about evacuation, as events proceeded so rapidly. The chairman of a collective farm disappeared from the village, the office ceased to exist, all collective farm facilities were thrown into chaos.

Cows, horses, pigs, sheep were without supervision and wandered at liberty in the fields, frequently being brought down by wolves. A collective farm apiary remained, but was not taken care of or harvested.

About then the Germans appeared. On that day, since the morning, cannon fire was heard from different directions, machine guns rumbled. The inhabitants stayed off the streets, hidden in houses, in cellars, waiting for something terrible to happen. Only we, the boys, did not want to be hidden, we wanted to see everything with our own eyes.

I came running to Mitka Kotljarov. In her courtyard other boys had already gathered. Mitka's house stood at the edge of the village near some barns. Behind the barns the fields immediately began. From this field, on a horse without saddle or stirrups, a horseman came galloping down the rural street.

It was a Red Army soldier without weapon or equipment. Lashing the horse with a belt from his uniform, from time to time looking back, he galloped the length of the street through the whole village and disappeared behind the hill.

As soon as the horseman disappeared, from behind the barns a group of Red Army soldiers in uniform came running, about fifteen men. Out of breath, wet from sweat and burnt by the sun, with rifles but without any other equipment, absolutely exhausted, they dropped to the ground in the shadow of the first house on the opposite side of the street. One of them, loudly swearing obscenities, said "Enough, we will go no further. We will not fight any more, come what may!"

They had not had time to recover when from behind the barns an unfamiliar machine burst out with a great clanking noise, a vehicle with tracks instead of back wheels. In the body of the machine enemy soldiers in helmets sat, with a machine gun on a rotating support with a gunner seated at the weapon.

german halftrack




A German Half Track on the Russian steppes in August 1942.

Photo: Wikimedia Commons, Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Germany


The vehicle rushed along the street, but suddenly braked near the Red Army men, and stopped. The machine gun was instantly trained on them, and the German commander jumped out of the cabin. He cried out something in German, and approached the Red Army men, who one by one began to get up, raising their hands in surrender.

Behind the barns, on the road to Taly, there was now visible an escorted column of captured Red Army men. The soldiers from the group captured in the street joined that column also, and at that moment became prisoners of war. At this moment also, we became inhabitants of a temporarily occupied area of the Soviet Union.

For many years after, whenever filling in questionnaires at the entry to the Komsomol, for work, or for study, in the column for the question "have you lived in occupied territory?" we answered yes, and then the agency of state security asked whether you had cooperated with the Germans, and only after a careful check of the truth of your claim could the application be processed.

Stenka, the older sister of Mitka, who had been an adult for a long time, but was a перестарок, an old maid, a tractor driver and collective farm activist surprised and exasperated us all. Before the Germans had searched our soldiers she already had presented them with food. She left the courtyard, approached the commander and, having bowed, presented him with a loaf of bread and a big bowl full of eggs.

All my life I recall this act with disgust for her. Under the eyes of the unfortunate soldiers, for god knows how long they had not eaten or drunk, to so servilely bring comfort to the enemy - a more vile act it would be hard to imagine.

1942 год



В то лето на полях колхоза зрел богатый урожай, какой не часто бывает в наших краях. Готовились к уборке. Она предстояла быть трудной: мужчин осталось мало - все до зернышка предстояло убрать без них.

И вдруг неожиданно, все вмиг изменилось. Немцы начали свое большое летнее (1942 года) наступление, надеясь в это лето окончательно свалить Советский Союз. Прорвав фронт где-то в районе Харькова и не встречая сопротивления, они начали стремительное продвижение на восток, вглубь нашей страны. Отступление наших войск превратилось в бегство. Не в силах сдерживать натиск хорошо оснащенной военной армады, боясь попасть в окружение, они бежали в прямом смысле слова.

По большаку, ведущему из Кантемировки в Богучар, к Дону потянулись нескончаемым потоком наши отступающие войска. С холма, что возле колхозного сада, виден этот поток: можно различить машины, повозки. С утра до вечера над этим потоком волнами проплывают немецкие пикирующие бомбардировщики. Летят высокой, как будто мирно, но вот, наклонив нос под углом к земле, с воем пошел вниз на цель первый, за ним второй, третий… Вдоль дороги поднимаются фонтаны от разрывов бомб. Больно было видеть это сознавая, что в тех разрывах гибнут наши солдаты. Досадно было от того, что так спокойно, безнаказанно выполняли немецкие летчики свою страшную работу. Наших самолетов нигде не было видно. Только один раз, в один из тех печальных дней, вынырнув из-за пригорка, возле сада приземлился наш «кукурузник». За ним, оказывается, охотился немецкий летчик. Наш летчик, спасаясь, решил приземлиться, на время оторвавшись от немца. Не выключая двигателя, летчик вылез из самолета, огляделся вокруг и, увидев нас, знаками позвал к себе.

- В какой стороне Кантемировка? - спросил он.

Мы ему показали, и он залез в кабину, попросив развернуть самолет за хвост в указанном нами направлении. Самолет пробежал немного по земле, подпрыгивая на кочках, взлетел и, не набирая высоты, полетел в сторону Кантемировки, но на другой стороне балки, через которую перелетел, снова приземлился возле кукурузного поля. Мы видели, как летчик выскочил из самолета и бегом скрылся в кукурузе, спасаясь от снова появившегося немецкого самолета. Других наших самолетов мы тогда не видели.

Не выдержав бомбежки, отдельные машины с красноармейцами, повозки, небольшой группы бойцов, а то и одиночки, отрывались от основного потока войск, двигавшегося по большаку, сворачивали на проселочные дороги и самостоятельно спешили на восток, к Дону. В селах останавливались лишь напиться воды. Об эвакуации в этот раз и подумать не успели - так стремительно развивались события. Председатель колхоза куда-то исчез из села, контора перестала существовать, все колхозное хозяйство было брошено на произвол судьбы Коровы, лошади, свиньи, овцы остались без присмотра и бродили по полям, часто становясь добычей волков. Осталась без присмотра и колхозная пасека.

Вот-вот должны были появиться немцы. В тот день с утра были слышны откуда-то издалека орудийные выстрелы, глухо тарахтели пулеметы. Жители на улицах не показывались, прятались в домах, в погребах, ждали чего-то страшного. Только мы, пацаны, не хотели прятаться, хотели все видеть своими глазами. Я прибежал к Митьке Котлярову. Во дворе у него уже толкались без дела другие пацаны. Митькин дом стоял на самом краю села у амбаров. За амбарами сразу начиналось поле. С этого поля, из-за амбаров, верхом на лошади без седла и стремян, вылетел галопом на деревенскую улицу всадник. Это был красноармеец без оружия и всякого снаряжения. Стегая лошадь ремнем от гимнастерки, временами оглядываясь назад, он проскакал по улице через все село и скрылся за горой.

Не успел скрыться всадник, как из-за амбаров появилась бегущая группа красноармейцев из пятнадцати человек. Запыхавшиеся, в мокрых от пота и выгоревших на солнце гимнастерках, с винтовками и без всякого снаряжения, видимо до предела уставшие, они попадали на землю в тени у первого же дома на противоположной стороне улицы. Один из них, громко выругавшись матом, сказал: «Все, дальше не пойдем - сил больше нет. Будь что будет!»

Не успели они отдышаться, как из-за амбаров выскочила, лязгая гусеницами, какая-то незнакомая машина с гусеницами вместо задних колес. В кузове сидели чужие солдаты в касках, к вращающемуся на подставке пулемету приник пулеметчик.

german halftrack




German troops observing the field in a SdKfz. 251 halftrack vehicle, southern Russia, Aug 1942

Photographer: Geller
Source: German Federal Archive
Identification Code: Bild 101I-217-0493-31
Photo: Licensing: According to the German Federal Archive (Bundesarchiv), as of 21 Jul 2010



Машина было рванулась вдоль улицы, но вдруг резко затормозив возле красноармейцев, остановилась. Пулемет мгновенно вывернулся в их сторону, и из кабины выскочил немец - видимо командир. Что-то выкрикнув по-немецки, подошел к красноармейцам, и те один за другим стали подниматься с земли, поднимая вверх руки.

За амбарами, по дороге в сторону Талов, уже шла под конвоем колонна только что, видимо, пленных красноармейцев. В ту колонну влились и наши, и стали с этого момента военнопленными. А мы с этого момента стали жителями временно оккупированных районов Советского Союза.

На протяжении многих лет потом, заполняя анкеты при поступлении в комсомол, партию, на работу, на учебу, в графе анкеты на вопрос «Жил ли на оккупированной территории?» отвечал - «жил», а органы госбезопасности наводили справки - не сотрудничал ли ты с немцами, и только после тщательной проверки вопрос о приеме или поступлении мог решиться положительно.

Стенька - старшая сестра Митьки, давно уже взрослая, но незамужняя девица-перестарок, трактористка и колхозная активистка всех нас удивила и возмутила. Не успели немцы еще и обыскать наших солдат, как она им уже преподнесла «хлеб-соль». Она вышла из своего двора, неся в одной руке буханку хлеба, а в другой большую миску полную яиц, подошла к командиру и, поклонившись, все это подала ему.

Всю жизнь с гадким чувством вспоминаю ее за это. На глазах у своих несчастных солдат, бог знает сколько времени не евших и не пивших, так подобострастно подносить угощение врагу этих солдат - подлее поступка не придумаешь.






December 1942



For the first time, a big military unit arrived in our village for rest and recreation. It consisted of parts of the 8th Italian army, which was defending the right bank of the Don River, forty kilometres from us.

Having coerced two or three families to live in one house, the forcibly vacated houses were occupied by the command and staff. They settled down in the village, together with a German Commandant's office which maintained order. Ordinary soldiers were lodged in hastily converted stables and cow sheds. Collective farm cattle were almost non-existent by that time.

We were not expelled from our house, but an officer lodged in our only living room, and all eight people in our family were forced to live in the kitchen. But the officer probably did not like our neighbourhood, and soon moved somewhere else, and no one else came to replace him.

Italians were remembered as cheerful, sociable people, who were all the time whistling and singing songs. The song of ours called "Katyusha" they liked especially, and we often heard them singing it.

Listen to the song Katyusha

From: http://www.barynya.com/mp3/index.stm

ruslanova
From Wikipedia:

Photo: Lidiya Ruslanova performing the song for Soviet soldiers during WWII.

Katyusha (Катюша) is a Russian Soviet wartime song about a girl longing for her beloved, who is away on military service. The music was composed in 1938 by Matvei Blanter and the lyrics were written by Mikhail Isakovsky. It was first performed by the celebrated folk singer, Lidiya Ruslanova. Some critics believe that Katyusha was not a Blanter composition, pointing out that a similar tune was used by Igor Stravinsky in his opera Mavra (1922) which he later adapted to Chanson Russe (1937).

Katyusha is a tender diminutive from the female name Ekaterina (Catherine). In Russian, many names have diminutives (besides nicknames). For example, the diminutive for Natalia is Natasha, and the tender diminutive for Natasha is Natashenka. In the case of Ekaterina (Catherine), Katya is the nickname and Katyusha, a tender diminutive.

The Russian song also gave name to the BM-8, BM-13, and BM-31 "Katyusha" rocket launchers that were built and fielded by the Red Army in World War II.





Soldiers did not steal in the open during the day, since they were afraid of the German Commandant, but at night sheep and pigs vanished from farms. They were not scared of the local inhabitants, since there were no reprisals.

Our neighbour Aunt Polka dug a potato from her kitchen garden, and an Italian soldier went straight from the stable where he was quartered to Aunt Polka's kitchen garden. He stopped near her, and not having asked permission, put the potato into his pocket. Aunt Polka seized a bunch of potato leaves and began beating the soldier about the head with it. She shouted loudly "Ah damn you! I will give you potatoes! I will tell the Commandant!

The soldier protected his head with his hands, and when Aunt Polka stopped hitting him, he cried, imitating her: "Commmandant, Commandant!" and put his finger to his temple and twisted it, implying that she was crazy. However he took the potato from his pocket and threw it on the ground, and left. It was too dangerous to act like this with Germans, however. Often Italians could be seen at the river, catching frogs which they ate, causing us to feel revulsion towards them. We would never have done such a thing.

In the village a curfew was in effect, and with the approach of twilight it was forbidden to appear on the street, under threat of being shot by the patrols.

With the approach of the cold weather, the Italians became pitiful to look at. They were dressed in light clothes which were not suitable for the frosty weather. From being cheerful and gallant, they turned into pitiable, dirty, pathetic creatures.

Often during patrol duty on the street, two patrol soldiers came into the house late at night to get warm, and stayed in the warmth for hours, obviously breaking service regulations and risking being punished. Having got warm, they started talking to us, and tried to teach us Italian. One of them from Milan patted me on the shoulder and reapeated "Carosh, Carosh" or "Good, Good" and also invited me after the war to visit him in Milan. He showed us photos of relatives, and repeated :"Hitler kaput!" (finished), "Stalin kaput!" "Mussolini kaput!". They had not been home in five years, and we were surprised and unable to understand how it was possible not to be given home leave in five years.

On one evening, having come to the house to get warm, our friends tried for a long time to explain something to us.

"Bang, bang!" they said, miming shooting a rifle, and having clapped a hand to their chest, pointed in the direction of the front. Eventually we guessed that they would soon leave for an advance.

That evening they were gloomy and were more often silent. They were not looking forward to going to the front in order to kill others.

The following day all the military was active. Soldiers began to move around, there were many commands issued, and the grumble of cars was heard. After noon, after jumping into vehicles, part of the group left for the front. Itn the village the only ones left was a group of eight, living in the house belonging to Aleha Suslin.

During these months we heard no news about the course of the war. We did not know what Moscow, Stalin, or the government were doing, and neither did the rest of the country. But despite that, there was no one who had any doubt that victory would be ours, that the Soviets would prevail. And when we saw with what despondency the Italians left for the front, it became clear that they also felt that their prospects were not brilliant. There was hope for a fast resolution to the conflict.

Once towards evening, passing on skis past the kitchen garden of Aleha's house, I saw the commander of the Italians, who lived in the house, run into the house. A command and shouts from inside were heard, and the soldiers putting on their clothes ran out into the court yard. They were close to panic, it seemed. They quickly harnessed a horse, and jumping into the moving sledge, galloped off along the street towards Kantemirovka.

By the time it was dark, we heard somewhere far away, near the Don River, stutters of a machine gun. It became clear: The guns were ours.



Декабрь 1942



Vladimir's father
Впервые за все время оккупации в селе расположилась большая воинская часть, прибывшая на отдых с передовых позиций. Это были части 8-й итальянской армии, которая держала оборону на правом берегу Дона, в сорока километрах от нас.

Согнав в один дом по две-три семьи, освободившиеся дома заняло командование и штабы. Расположилась в селе и немецкая комендатура, которая следила за порядком. Рядовые солдаты поселились в наспех переоборудованных конюшнях и коровниках. Колхозного скота к тому времени почти не осталось.

Нас из дома не выгнали, но в единственной нашей жилой комнате поселился какой-то чин, а мы все восемь человек вынуждены были жить на кухне. Но чину, видимо, не понравилось наше соседство, и он вскоре куда-то переселился, а к нам больше никого не вселяли.


Итальянцы запомнились как веселые, общительные люди, все время насвистывающие или напевающие какие-нибудь мелодии. Часто слышалась мелодия нашей «Катюши», которая им нравилась.

Солдаты в открытую не мародерничали, опасаясь немецкого коменданта, но по ночам у жителей пропадали то овцы, то поросята. У жителей перед ними страха не было, так как не было репрессий.

Наша соседка тетка Полька как-то копала у себя в огороде картошку, а один итальянский солдат шел к себе на конюшню прямиком через огород, мимо тетки Польки. Остановившись возле нее и не спросив разрешения, стал накладывать себе в карманы картошку. Тетка Полька схватила пук картофельной ботвы и начала изо всей силы стегать ею солдата по голове. При этом громко кричала: «Ах ты, проклятый! Я тоби дам картоху! Заявлю комэнданту!»

Солдат закрывал голову руками, а когда тетка перестала стегать, тоже закричал, передразнивая ее:

- Командатэ, командатэ! - и покрутил возле виска пальцем. Выбросил из карманов картошку и ушел. С немцами же так поступать было опасно.

Часто итальянцев можно было видеть у ручья, ловивших лягушек, которых они ели, вызывая этим у нас к ним брезгливое чувство.

В селе был установлен комендантский час, и с наступлением сумерек на улице появляться было запрещено под угрозой быть застреленными патрулями.

С наступлением холодов на итальянцев стало жалко смотреть; одетые в легкое, не предусмотренное для наших морозов обмундирование, они из веселых и бравых солдат превратились в жалких, грязных замухрышек.

Часто во время патрулирования на нашей улице, в поздние часы к нам в дом заходили погреться два патрульных солдата и просиживали в тепле часами, явно нарушая устав и рискуя быть наказанными. Отогревшись, начинали болтать что-то по своему, пытались учить нас итальянскому языку. Один из них, житель Милана, похлопывая меня по плечу, приговаривал: «Карош, карош», - и приглашал после войны в Милан. Показывали фотографии родственников и все повторяли: «Гитлер капут! Сталин капут! Муссолини капут!» Уже по пять лет они не были дома, и мы удивлялись - как это можно так долго не быть дома.

В один из вечеров, зайдя к нам погреться, наши знакомые долго пытались нам что-то объяснить.

- Пук, пук! - изображали стрельбу из винтовки, и, похлопав себя по груди, показывали руками в направлении фронта. В конце концов, мы догадались, что они скоро уходят на передовую.

В тот вечер они были мрачные и больше молчали. Знать не хотелось им идти туда, где убивают.

Через день вся воинская часть пришла в движение: засуетились солдаты, слышались какие-то команды, заурчали моторы машин. А после полудня, погрузившись в машины, часть ушла на передовую. В селе осталась команда всего из восьми человек, живших в доме Алехи Суслина.

Все эти месяцы мы ничего не знали о ходе войны: не знали как Москва, как Сталин, правительство, и вообще - как вся страна. Но, несмотря на это, не было ни у кого, почему-то, сомнения в том, что победа будет за нами, что советская власть выстоит. А когда увидели с каким унынием уходят на фронт итальянцы, стало понятным, что дела у них с войной не блестящи. Появилась надежда на скорое освобождение.

Однажды под вечер, проходя огородами на лыжах мимо дома Алехи, я увидел, как командир итальянцев, живших в доме, бежит бегом вниз по холму со стороны Рудаевки. Я остановился, заинтересовавшись. Старший вбежал в дом - оттуда послышалась какая-то команда, крики, и солдаты, на ходу одеваясь, стали выскакивать во двор. Было похоже на панику. Быстро запрягли лошадь и, на ходу вскакивая в сани, галопом помчались по улице в сторону Кантемировки.

А когда уже стемнело, то где-то далеко, со стороны Дона, послышались пулеметные очереди. Стало ясно: идут наши.





Trophies Dec 1942



(Dmitry Nikonorovich is 15 years old in this story. The village Kramarevka was near to Rudaevka. Kramarevka has disappeared, although Rudaevka still exists.)


It was a week after the Italians had retreated, and through the village had passed many soldiers going to the west. From the north, near Tali (Taly, Талы), the sound of the artillery cannonade continued unceasing. It was said that nothing of Tali remained, that all the houses had been destroyed.

As soon as the cannonade ceased, I, with Shurka, decided to go to Tali to find out what had happened, and to get if possible any "trophy" old clothes. It would be very desirable also to learn about the fate of our relatives.

Early in the morning before sunrise, not having taken with us even a piece of bread, we set out. There was a strong frost - the snow under our feet squealed a little, from behind the horizon the huge cold and red sun rose as we walked, hardly appearing through a frosty haze.

I was dressed in an old coat of my father's, which reached to my ankles. I belted it with an ill-starred soldier's German belt with an eagle on a metal plate and an inscription "God with us" in German.

Urged on by the frost, we quickly walked eight kilometres on a road heavily rolled by military machines, and from a hillock was visible the village of Tali, which stretched for kilometres along the small river Bogucharka. Steadfastly we peered into village, trying to see the destroyed and burnt houses, but they, strangely enough, stood untouched.

Ahead on the road at an entry to the village loomed the figure of a soldier with a rifle behind his back, in valenoks (warm felt boots) and a cap with lowered earflaps. Shifting from one foot to the other, he beat his hands on his sides, trying to warm himself. We understood that it was some guard post, and that we were not to pass the guard.

The sentry, for certain, had noticed us for a long time on the white deserted road and waited until we approached.

Involuntarily slowing down our steps, we came nearer to the soldier.

- Stop! - that stopped us! - where do you go? - he asked.

- To visit relatives, - we submissively answer.

- Here it is impossible, it is forbidden.

belt buckle German belt buckle of the period, with the legend "Gott mit uns"
Photo: http://www.neaca.com/images/WWII_Nazi_Army_Belt_Buckle_1942_1_.JPG

We stood silently and were ready to turn back. But the sentry approached me and roughly removed the belt from me. He rolled it up and put it in his pocket. Whether he liked my belt, whether he removed it from me as from an arrested person - I do not know.

- Come with me! - he ordered us, and we went under his escort to the centre of Tali.

Crossing the bridge over the small river, I remembered a long time ago going over this bridge with my mother, going on a visit to Aunt Liza who lived at that time in the centre of the village. On the bridge at that time repair work was being done, and some old boards had been removed. Far, far below through gaps in the boards I could see the river below. Both the height, and the water passing beneath frightened me greatly. I stopped, and did not wish to cross the bridge. Mother had to carry me across. That was a long time ago, and not in my mother's arms this time I strode across the bridge, under the escort of a soldier of the Soviet Red Army.

Having crossed the bridge, we entered the centre of the village. Here there was movement: the military moved quickly through the streets, but no local residents could be seen. There were none in the court yards, and the wooden shutters over the windows were closed in many houses. Civilians were escorted wherever they went by the military. It was a horrible sight, there was a sensation that we had all been taken captive by an enemy force. This was the time right after the liberation from German occupation, and special departments tried feverishly to discover and catch those who had cooperated with the Germans. In an area near one of the houses stood a column of people, perhaps fifty men. Near them a military escort with a machine gun stood guard. Our escort brought us to the column, talked with the guard, and then left us there, presumably back to his post. Our new guard ordered us to the tail of the column, where we stood for a long time. Listening carefully to the talk of those around us, we understood that they were policemen, and heads of the villages in the area. We were in good company! What will happen to us? But to ask, to be indignant, to protest - we were rural boys, so we did not think to do that. We silently obeyed destiny and with apprehension waited for what was to come.

The cold began to penetrate our bones. First we shivered, then our teeth chattered. But at last an important military official arrived, and we were taken to a big one storeyed house, where we were ordered to sit on a bench in a small room and told to wait. When the guards left, a door into another room was left open. Through this door we could see two tiered plank beds, and we could see many men lying on them who were dressed differently to us - probably arrested people.

From time to time the armed Red Army man came into the house and called out loudly "Petrov! Sidorenko! Come quickly! Go!" These Petrovs, Ivanovs, Sidorenkovs left for somewhere, frightened to death from the expressions on their faces.

The time wore on towards evening, and nobody was interested in us. We dreamt of being in a warm log hut, but instead we sat and picked our noses, and our stomachs already rumbled with hunger.

Suddenly from a corridor a loud voice which forced us to shudder called out:

Hey boys! Come here!

We were called into another room, where an officer sat at a table.

- Sit down, - he said, pointing to chairs. We sat down.

Your surname? How old are you? Where are you from? Why did you come here? - The officer began to ask questions. Having received our answers, he thought for a while, not knowing, probably, what to do with us. He then took a piece of paper and began to write something. Presenting us with the piece of paper, he told us in a strict manner: Here is a note. Show it if you are detained further. But go straight home, do not look left or right! Well, quickly! - and almost unnoticeably smiled, and a huge weight was lifted from our shoulders.

Almost running, we rushed home. We passed through the village, no one stopped us, and the soldier at the entry to the village had disappeared. The sun went below the horizon, the frost grew worse, and it got dark quickly. We longed to be home, where our loved ones were already very worried for our safety. But trophies were carried by Shurka: on the return journey he had picked up on a road behind a village, dropped god knows by whom, a most beautiful, very large piece of cloth in a coloured pattern. We also managed to get a cold slice of bread and gnawed at it as we walked home.


Трофеи

Декабрь 1942

(Село Крамаревка находилось рядом с Рудаевкой. Сейчас села Крамаревка нет, есть только Рудаевка.)

vladimirs father Уже прошла неделя, как удрали итальянцы, через село прошло много войск на запад, а севернее, в стороне Талов, все еще не смолкала артиллерийская канонада. Ходили слухи, что от Талов ничего не осталось, что все дома разрушены.

Как только смолкла канонада, мы с Шуркой решили сходить в Талы, чтобы все разузнать и раздобыть, если удастся, какого-нибудь трофейного барахла. Очень хотелось узнать о судьбе родственников.

Рано утром, еще до восхода солнца, не взяв с собой даже куска хлеба, мы двинулись в путь. Был крепкий мороз - снег под ногами аж повизгивал, из-за горизонта поднималось огромное холодное и красное солнце, еле просвечивая сквозь морозную мглу.

Одет я был в старое отцовское холодное пальто, достававшее мне до щиколоток. Подпоясан тем злополучным солдатским немецким ремнем с орлом на бляхе и надписью «С нами бог» по-немецки.

Подгоняемые морозом, мы быстро прошагали восемь километров по плотно укатанной военными машинами дороге, и вот с пригорка видны Талы, протянувшиеся на километры вдоль речки Богучарки. Пристально вглядываемся в село, стараясь увидеть разрушенные и сожженные дома, но они, как ни странно, стояли целыми.

Впереди на дороге у входа в село маячила фигура солдата с винтовкой за спиной, в валенках и в шапке с опущенными ушами. Переминаясь с ноги на ногу, он бил руками по своим бокам, стараясь согреться. Мы поняли, что это какой-то пост, и что мимо него никак не пройти. Часовой, наверняка, нас давно заметил на белой пустынной дороге и ждал, когда мы к нему подойдем.

Невольно замедляя шаги, мы приближались к солдату.

- Стой! - остановил он нас. - Куда идете? - спрашивает.

- Проведать родственников, - смиренно отвечаем мы.

- Сюда нельзя, запрещено.

Мы молча стоим и готовы уже повернуть назад. Но часовой подходит ко мне и бесцеремонно снимает с меня ремень. Скатал и положил себе в карман. То ли понравился ему мой ремень, то ли снял он его с меня как с арестованного - не знаю.

- Давай, вперед! - приказал он нам, и мы пошли под его конвоем в сторону центра Талов.

Проходя мост через речку, вспомнилось, как когда-то давно мы с матерью переходили этот мост, направляясь в гости к тете Лизе, жившей тогда в центре Талов. На мосту велись как раз в это время ремонтные работы - местами были сняты старые доски, и далеко, далеко внизу сквозь щели виднелась речная вода. И высота, и вода далеко внизу меня сильно пугали; я упирался и не хотел идти на мост. Матери пришлось взять меня на руки.

То было давно, и не на маминых руках теперь я шествую по этому мосту, а под конвоем солдата своей родной Красной Армии.

Перейдя мост, мы вошли в центр. Здесь ощущалось какое-то движение: сновали по площади военные. Местных жителей нигде не было видно, во дворах пусто, ставни во многих домах закрыты. По улицам и по площади иногда проводили под конвоем каких-то гражданских людей. От всего этого становилось жутковато, было ощущение того, как будто нас взяли в плен и привели в расположение вражеского стана.

То было время, когда сразу после освобождения Особые отделы лихорадочно выискивали и вылавливали тех, кто сотрудничал с немцами.

На площади возле одного из домов колонной стояли человек пятьдесят мужчин - возле них топтался конвойный с автоматом. Наш конвойный подвел нас к нему и, что-то переговорив, ушел, видимо, на свой пост, а новый наш страж приказал нам стать в хвост колонны, где пришлось простоять довольно долго. Вслушавшись в разговоры арестованных, мы поняли, что это были полицейские, и старосты из сел района.

Ничего себе компания! Куда мы попали? Но чтобы просить, возмущаться, протестовать - мы, деревенские пацаны, даже и не думали. Мы молча покорились судьбе и с тревогой ждали, что будет дальше.

От холода начинала пробирать дрожь и мелко постукивать зубы. Но вот, наконец, пришел какой-то военный - колонну увели, а нас забрал с собой. Привел в довольно большой одноэтажный дом, усадил на скамейке в маленькой комнатушке и приказал ждать. Уходя, дверь в комнате оставил открытой. Через эту дверь нам было видно в большой комнате напротив много двухъярусных нар и лежащих на них мужчин, по-разному одетых - видимо арестованных.

Время от времени в дом заходил вооруженный красноармеец и громко выкрикивал: «Петров! Сидоренко! Собирайся быстро! Пошли!» - и уводил куда-то этих Петровых, Ивановых, Сидоренковых, перепуганных насмерть, судя по выражению их лиц.

Время клонилось к вечеру, а нами никто не интересовался. В теплой избе после холода начало клонить в сон, и мы, сидя, клевали носами, а в желудках уже урчало от голода.

Вдруг в коридоре раздался громкий голос, заставивший нас вздрогнуть:

- Эй, пацаны! Давай сюда!

Нас позвали в другую комнату, где за столом сидел военный.

- Садитесь, - сказал он, показывая на стулья. Мы сели.

- Фамилия? Сколько лет? Откуда? Зачем пришли? - стал задавать военный вопросы. Получив на все ответы, он задумался, видимо, не зная, что же с нами делать дальше. Потом взял лист бумаги и стал что-то писать. Подавая нам бумагу, строго сказал: «Вот вам записка. Покажете, если вас задержат. И дуйте домой прямиком, никуда не заглядывайте! Ну, быстро! - и чуть заметно улыбнулся, а у нас сразу свалилась с души тяжесть.

Чуть ли не бегом рванулись мы домой. Прошли через все село, никто нас не остановил и даже солдата на входе в село уже не было.

Солнце садилось за горизонт, мороз крепчал, быстро стемнело. Изголодавшиеся, замерзшие поздно вернулись домой, где из-за нас уже сильно волновались.

С трофеями Шурке повезло: на обратном пути он подобрал на дороге за селом оброненную бог знает кем красивейшую, вышитую цветным узором большую скатерть. А еще мы подобрали на дороге промерзший кусочек хлеба и грызли его в пути.


Photo: Vladimir Gorodnjanski

Сенька Дроботов

agitprop
Photo: Wikipedia

Почему-то он вспомнился мне по прошествии более чем шестидесяти лет. Что-то показывали по телевизору, что-то говорили о тех далеких временах. Все это напомнило мне мое далекое детство, бедное отрочество и юность, вспомнился он – Сенька Дроботов – мой хороший, верный друг, которого я тогда обрел. К сожалению, на короткое время.

Он появился в нашем селе за два года до начала Великой Отечественной Войны. Был он из беспризорников, года на полтора старше меня. Мне же было тогда 12 лет. Государство, как мне помнится, заботясь о беспризорниках, отдавало их на воспитание в бездетные семьи

Жила в нашем селе бездетная, уже не молодая женщина тетка Полька, как мы ее звали. Ее небольшая хатка стояла почти на краю села, в конце огорода росли яблони и вишни. Жила тихо, смирно, ни с кем не скандаля, ничем не выделяясь среди жителей села. Работала в колхозе.

Откуда-то, не знаю из каких мест, привезли и отдали ей на воспитание Сеньку Дроботова, тринадцатилетнего пацана-беспризорника. Она стала как бы его матерью и отвечала за его жизнь и благополучие. Он же должен был ее слушаться во всем и почитать как мать.


Он стал посещать нашу школу, и я запомнил день, когда он первый раз пришел на занятия. На большой перемене к нему стал приставать и задираться Витька Климчук, здоровый парень-переросток. Все кончилось тем, что Витька с подбитым глазом и окровавленным носом, не дождавшись конца занятий, ушел домой.

О! Это была интересная сцена. Таких драк между нашими пацанами еще никто из нас, деревенских, не видел; уж очень быстро и умело расправился Сенька с Витькой. Видно жизнь научила его постоять за себя.

Но тетке Польке пришлось из-за этого иметь неприятную беседу с директором школы. На самом же деле Сенька оказался добрым, отзывчивым парнем, вступать с ним в конфликты смельчаков больше не находилось. Мы же с ним подружились; нас почему-то тянуло друг к другу.

Я часто стал бывать у него дома. Целыми днями, летом, когда Тетка Полька была на работе, мы с ним во дворе, или в доме, чем-нибудь занимались. Сенька был смышленым, сообразительным парнем. У тетки Польки в сарае обнаружился кое-какой слесарный инструмент: напильники, плоскогубцы, молотки, зубило и пр. Не знаю, где он научился, но работал ими здорово. Он научил меня делать складные перочинные ножички, большие, так называемые, цыганские иголки и прочие нехитрые поделки. Все-то он умел. Таких людей в народе называют умельцами. После, когда уже шла война, мы с ним освоили шитье тапочек, что особенно было кстати: купить то их было негде, да и незачто.

Первое время, когда он появился у Тетки Польки, их взаимоотношения были как бы никакими, то есть ни хорошими, ни плохими. Со стороны тетки Польки не замечалось по отношении к нему каких-либо строгих требований, понуканий, окриков. Не заметно было также близких, теплых отношений, какие бывают между матерью и родным сыном. Сенька жил как бы сам по себе. По своей натуре добрый, не злой, он никогда не грубил тетке, помогал ей по хозяйству: таскал воду, рубил дрова.

Постепенно их отношения становились теплее, начиналось сближение. В кругу других женщин тетка Полька уже начинала хвалить Сеньку. « Какой он хороший помощник, какой он смышленый, добрый, сообразительный», - говорила она женщинам.

Среди сверстников Сенька был бесспорным авторитетом. Его уважали, слушались; во всех играх, забавах, при стычках с пацанами из другой деревни он был всегда вожаком, командиром.

Время шло. В 1941-ом году грянула война с Германией. К началу войны Сеньке было уже 15 лет. Для нас, пацанов, началась настоящая трудовая жизнь – работа в колхозе. Летом 1942 года немцы дошли аж до нас, фронт отодвинулся дальше на восток, и мы оказались на оккупированной территории.

В памяти о том времени не возникают какие-либо ужасы, бедствия, о которых приходилось слышать. Нас все это миновало, нам просто повезло, не затронуло то, что происходило в других местах.

Колхозы немцами не были ликвидированы, но нас, подростков работать в них не очень принуждали, и, поэтому, много времени мы были предоставлены самим себе. В лесах, на полях после прохождения фронта осталось много брошенного того, что стреляло, взрывалось, убивало. А как нам, пацанам все это было интересно! Так хотелось пострелять, поразряжать, пощупать. И в то же время как это было опасно для жизни! Много погибло детей и подростков, много осталось калек и инвалидов после прохождения фронта.

Ребят нашего села эта беда как-то обошла стороной: никого не убило, не покалечило. Не потому, что мы не копались в этом барахле, не разряжали, не стреляли, не взрывали. Занимались этим много. Но у нас был Сенька Дроботов, видно бог ему дал интуицию, способность чувствовать опасность для жизни во всех этих забавах, он учил нас, предостерегал от опасного шага.

Время шло, мы подрастали, подошло время влюбляться. Сенька из подростка превращался в видного парня. Чуть выше среднего роста, со спортивного вида фигурой, с волнистым русым чубом он стал предметом воздыхания деревенских девчат.

По вечерам на деревенской улице, несмотря на то, что шла война и мы были в оккупации, собиралась на вечеринки молодежь. Там играла гармошка, пели песни.

Сенька и ребята его возраста стали посещать эти вечеринки. Там, на этих вечеринках, и встретил он свою любовь. Ею стала Маруся Пивнева, красавица, певунья, хохотунья. Многие парни сохли по ней, но она всем предпочла Сеньку Дроботова. Вскоре все увидели, как они влюбились друг в друга. На вечеринках были все время рядом, и покидали ее вместе, раньше всех.

Между тем прошло лето, пришла осень, а в декабре наша Красная Армия освободила нас от немцев. Фронт с тяжелыми боями стал продвигаться дальше на запад. Ребят 1925 – 1924 г.г. рождения призвали в армию сразу же, как только прогнали немцев. Сеньку тоже призвали.

Провожали призывников почти всем селом. Плакала тетка Полька, рыдала Маруся, истово, не стесняясь никого, целовала Сеньку, долго не отпускала от себя, словно не хотела его никому отдавать.

Фронт отошел от нас не очень далеко, там шли тяжелые, кровопролитные бои. Наших ребят, можно сказать не обученных бросили в это пекло, и они почти все там погибли. Получила похоронку и тетка Полька. Сообщали, что Дроботов Семен Павлович погиб смертью храбрых в боях с немецко-фашистскими захватчиками.

А у Маруси к весне уже стала заметна беременность. В начале лета она родила мальчика, назвала его Семеном, Сенькой.

Мы, молодые ребята, кому осенью предстояло идти на войну, и молодые девчата также собирались вечерами на деревенской улице, пели, плясали, играли, расходясь по домам только под утро.

Однажды мы собрались на вечеринку на площадке напротив дома, где жила Маруся с матерью. Пели, играли. Из дома вышла Маруся и стала немножко в сторонке от нас, наблюдая наши игры. Видно вспоминала, как совсем недавно бывала на таких же вечеринках вместе с Сенькой.

Вдруг стал накрапывать дождь. Расходиться не хотелось. И тут Маруся пригласила нас всех к себе в дом, чтобы укрыться от дождя. Мы, без шума, стараясь не разбудить ребенка, разместились в большой комнате.Но все равно из соседней комнаты послышался вдруг громкий, требовательный плач. Мы все притихли, слушая его.

Это подавал голос маленький Сенька Дроботов.

Senka Drobotov



agitprop
Photo: Wikipedia

For some unknown reason I remembered something after more than sixty years. Something on the tv spoke to me about those times long gone. It reminded me about my childhood, my poverty in adolescence and as a youth. I was reminded of Senka Drobotov, who I had as a good, true friend for such an unfortunately short time.

He appeared in our village two years before the beginning of World War II. He came from a shelter for homeless children. The state at that time gave such children to childless familes for education and a loving home life. He was a year and a half older than me, and I was at that time twelve years old.

There lived in our village a childless woman, old Aunt Polka as we called her. Her small hut stood almost on the edge of the village, and apple trees and cherries grew at the end of her kitchen garden.

She lived silently, without disturbing the peace, not arguing with anyone, and without acquaintances in the village. She worked on the collective farm.

Where he came from I do not know, but Senka Drobotov, thirteen years old, was given to her to raise. She became his mother, and was responsible for his life and well being. He was told he should obey her in all matters, and to esteem her as his mother.


He began to come to our school, and I remember the day when he first came to class. During lunch time he began to pick a fight with Vit'ka Klimchuk, a healthy but fat, large boy. It ended when Vit'ka got a black eye and a bloody nose, and he went home early.

Oh, it was an interesting time. Such fights between us boys living in the country, we rarely saw. Senka very quickly and skilfully finished Vit'ka off. It was obvious that whatever life he had led to that point, he had certainly learned to stand up for himself.

But Old Aunt Polka had to have an unpleasant conversation with the principal because of the fight. In fact Senka appeared to us to be a kind, sympathetic boy, and he did not have any more fights with any of us. We made friends with him. For some reason, he and I gravitated to each other and became good friends.

I began to spend some time at his place. During the whole day, in the summer when Aunt Polka was at work, we played together in the back yard, or in the house, or were engaged in something. Senka was a clever, sharp boy. Some metalwork tools were found in Aunt Polka's shed - files, flat-nose pliers, hammers, a chisel and so forth. I do not know where he learned their use, but he was a good worker with these tools. He taught me to make a folding penknife, large needles and other simple hand made articles. He was able to do anything. Some called him a skilled craftsman. Later when the war came, we mastered sewing slippers, but that was essential, there was no where to buy them otherwise, and in any case no money for the purpose.

When he first appeared at Aunt Polka's house, their mutual relations were neutral, that is neither good nor bad. We did not notice her making any strict requirements of him, nor did she shout at him. We also did not notice any close, warm emotions between them, such as would occur between a mother and her natural son. Senka lived as though inside himself. As for his nature, he was not malicious, he was never rude to Aunt Polka, and helped her with chores such as carrying water and cutting fire wood.

Gradually their attitudes to each other became warmer, and a rapprochement developed. In the company of other women, Polka began to praise Senka. "What a wonderful helper he is, how clever, kind, and acute" she said to other women.

Among his contemporaries, Senka was the indisputable authority. He was respected and obeyed at all times. In games and in skirmishes with the boys from the other villages he was always the leader, the commander.

Time passed. In 1941 war with Germany burst upon us. At the beginning of the war Senke was 15 years old. For us boys, the labour of life in the collective farm began. In the summer of 1942 the German front passed our territory, and we turned out to be in occupied territory.

In my memories of that time there are no horrors, we heard of no disasters. It passed us all by, we were simply lucky, and we heard no mention of what had occurred in other places.

The collective farms had not been liquidated by the Germans, but to us teenagers we were not so much forced to work in them, and therefore we had a lot of time to ourselves. In the woods, in the fields after the passage of the front there remained a lot of reminders of the horrors of war, the explosions and the deaths. And to us boys, that was interesting! We wanted to do some shooting ourselves, to feel these emotions. Even so, it was dangerous. We lost many children and teenagers, and many cripples and invalids were left behind after the passage of the front.

Even so, the children of our particular village were bypassed by these problems. No one was killed, no one was crippled. Not because we did not search through the rubbish, did not shoot guns, or did not blow things up. But we had Senka Drobotov, it was obvious God had given him intuition, the ability to recognise danger to life in all our dangerous entertainments, and he taught us, and warned us away from dangerous pursuits.

Time passed, we grew up, and the time approached for all of us to fall in love. Senka changed from just a teenager to a very visible and desirable presence. He was hardly above average height, but with a strong physique, and wavy fair hair, he became the focus of attention of many of the girls in our rural community.

In the evenings in the streets in the country, in spite of the fact that there was a war on, and we were occupied, the youth of the area gathered for parties. We played the accordion, and sang songs.

Senka and his contemporaries began to visit these parties. Here, he fell in love. She was Maria Pivneva, a beauty, a singer, a happy girl. Many young men chased her, but she preferred above all Senka Drobotov. Soon everyone could see that they had fallen in love with each other. At parties they were always beside each other, and left together before everyone else.

Meanwhile summer passed, autumn came, and in December our Red Army had delivered us from the Germans. The heavy fighting of the front moved further to the west. Children born from 1924 to 1925 were called up for military service, and Senka was also called up.

Almost the whole village saw off the recruits when they left the village to join the army. Aunt Polka cried, Maria cried, and in front of everyone kissed Senka, and held him for a long time, not wishing to allow him to leave.

The front was not so far from us, and there were heavy, bloody fights. Our untrained children were thrown into hell, and almost all of them were lost. Aunt Polka received information that Drobotov Simeon Pavlovich had died bravely in fighting the fascist aggressors.

By spring, Maria's pregnancy was already obvious. At the beginning of summer she gave birth to a boy, whom she named Simeon, or Senka.

We young children would ourselves go to war in the autumn, and with the young girls of the village we again gathered in the village street, to sing, to dance, to play, and to go home only at daybreak.

Once we gathered for a party at a place opposite the house where Maria and her mother were. We sang and played. Maria left the house, and stood a little apart from us, looking at our games. She obviously remembered, how so recently she was at the same sort of parties with her Senka.

Suddenly a trickle from the skies became heavy rain. Maria invited us all to her house to shelter from the rain. We entered silently, trying not to wake her child, and went into the main room. But soon from the next room came a loud crying. All of us became silent, listening to the crying child.

Thus little Senka Drobotov made his presence felt.


Тетя Оля

apple blossom
Photo: http://static.flickr.com/53/136596810_335b79218b_o.jpg

В Рудаевке, на тихой улочке в маленькой хатке жила наша тетя Оля, мамина младшая сестра с двумя дочерьми - Диной и Кларой - моими двоюродными сестрами.

Летом, обычно по воскресеньям, в хорошую солнечную погоду мать одевала нас по праздничному и вела в гости к тете Оле.

Летом во дворе, под огромной яблоней у самого порога, всегда стоял у них стол. С нашим приходом стол накрывали скатертью, ставили самовар и начиналось чаепитие. Приходили еще две-три тетиных Олиных коллег-учительниц - за столом становилось шумно и весело.

Мы, дети, напившись чаю, уходили играть в сад, а во дворе продолжалось чаепитие, сопровождавшееся шумной беседой. Слышался время от времени голос матери и громкий на всю улицу, взрывной, заразительный хохот тети Оли. Я после в жизни не встречал такой хохотушки, как она. Помню ее всегда веселой, неунывающей, несмотря на трудную судьбу. Ее мужа, дядю Федю, которого я не помню, репрессировали и загнали в Сибирь, когда Дина и Клара были еще малютками. Оттуда он больше не вернулся - тетя Оля одна в те трудные времена вырастила двух девочек и дала им образование.


Aunt Olja

In Rudaevka, on a quiet side street in a small hut lived our aunt Olja, my mother's younger sister with her two daughters - Dyne and Clara, my cousins.

In summer, on Sundays in good weather, we were usually dressed in our best clothes by our mother, and went to visit Aunt Olja.

In summer there was always a table under a huge apple tree near the doorway at Aunt Olja's. Upon our arrival a cloth was spread, a samovar was placed there, and we began to drink tea. Two or three of Aunt Olja's teacher colleagues also usually came, and in a short time the table became noisy and cheerful.

We children, having drunk our tea, left to play in the garden, and in the court yard the tea drinking proceeded, accompanied by noisy conversation. The voice of our mother could be heard, and also the loud, explosive, infectious laughter of Aunt Olja was heard from time to time. Never after have I heard such laughter. I remember her always cheerful, despite her difficult life.

Her husband, Uncle Fedja who I do not remember, was subject to repression, and was sent to Siberia when Dyne and Clara were still babies. He never returned from Siberia, and Aunt Olja during those hard times brought up and educated the two girls.


Ботинки

Doukhobors from Russia
Photo: http://www.canadiana.org/citm/_images/common/c007815.jpg

Намолоченное зерно нужно было как можно быстрее сдать государству, вывезти в Кантемировку на заготовительный пункт. Для вывоза зерна организовали обоз из десяти, кажется, подвод. Возчиками и одновременно грузчиками, назначили пацанов. Попал в обоз и я. Были среди нас две, или три девчонки.

Зерно возили на волах. Грузили подводы на току и, растянувшись цепочкой по Титаревскому шляху, двигались в путь на Кантемировку. Путь не близкий: двадцать километров. Тихо бредут волы в степи по шляху, поскрипывают колеса, мерно колыхается тяжело нагруженный воз. Хорошо ехать и отдыхать в дороге, растянувшись на зерне и глядя в небо, следить за парящим в высоте коршуном, высматривающим добычу на земле.

Кантемировка, расположенная в долине, открывалась взору вся вдруг с вершины горы. Пугал опасный, крутой спуск - приходилось заклинивать одно колесо у подводы для торможения.

Приемный пункт заготзерна работал круглые сутки. Разгрузившись, трогались в обратный путь. Вернувшись в Крамаревку и не заходя даже домой, сразу грузились новым зерном, меняли волов и, получив в колхозной кладовой печеного хлеба и подсолнечного масла, снова трогались в путь на Кантемировку.


Часто в пути нас заставала ночь. Однажды я ехал в обозе последним. Груженые, мы выехали из Крамаревки уже после захода солнца. На степь опускалась тихая теплая летняя ночь, загорались в небе яркие звезды и все четче обозначался в небе млечный путь. Луна еще не всходила. Медленно брели волы, покачивалась подвода, слышались с передних подвод, время от времени, крики возчиков:

- Эгей! Пошел, пошел!
- Что спишь, зараза!?
- Цоб, цобэ!

В надвинувшейся темноте уже почти не видно едущую впереди подводу. Под мерное покачивание и скрип колес потянуло в сон, но я изо всех сил старался не уснуть. Тяжелели веки, глаза закрывались сами собой, и я на какое-то короткое время забывался чутким сном. Волы как будто чувствовали, что хозяин уснул, и замедляли шаг, отставая от обоза. Очнувшись, я еле слышал уже голоса возчиков и скрип колес далеко ушедшего вперед обоза.

- Гей, гей! Пошел, пошел! - гнал я почти бегом своих волов, догоняя обоз. В какой-то момент сон свалил меня окончательно. Завалившись на зерно, я крепко, по-настоящему, уснул. Не знаю, сколько я спал, но вдруг, проснувшись, почувствовал, что что-то не так. Волы мирно пасутся; взошедшая луна поднялась уже довольно высоко, освещая степь своим призрачным светом. Дороги нигде не видно.

Я понял, что волы, учуяв свободу, пока я спал, походя, щипая траву, ушли в степь. Где я? В какой стороне дорога? Не знаю. Прислушался - кругом тишина. Лишь одни сверчки сверчат в этой тишине. И тут я испугался: мной овладел страх. В то время ходили слухи о том, что какие-то люди по ночам нападают на отставшие в степи подводы с зерном и грабят их.

Сижу на возу и не знаю в какую сторону ехать. Вдруг далеко в стороне послышались еле различимые голоса людей и скрип колес. Я быстро погнал в ту сторону своих волов и вскоре пристроился в хвост к какому-то обозу, оказавшегося обозом из соседнего села Титаревки.

К заготпункту я приехал, когда уже совсем рассвело. Мои друзья уже разгрузились, но без меня не решались ехать домой. Увидев меня, обрадовались, а когда я рассказал про свою историю, долго смеялись, подшучивая надо мной.

Без перерыва, без отдыха, без нормального сна, лишь урывками в дороге погружаясь в чуткий, тревожный сон, постоянно подгоняемые председателем и бригадиром, мы уже довольно много дней возили зерно. Хотелось уже хорошенько выспаться дома в нормальных условиях.

Как-то раз, возвращаясь порожняком из Кантемировки и не доехав километра три до дома, мы повернули к кринице, что была в полукилометре от дороги, чтобы напоить там волов. Солнце уже зашло, на землю опускались мягкие летние сумерки. Напоив волов, мы уже хотели трогаться дальше, как кто-то из нас предложил остаться тут до утра. Все согласились, уговорившись молчать об этом дома, чтобы не получить нагоняй, а за задержку сослаться на поломку чьей-то подводы.

Распрягли волов и пустили их пастись. Ребята насобирали сучьев в посадке и разожгли костер, а девчонки сварили в ведре кулеш из имевшегося у нас пшена.

Стоял теплый вечер с летними, доносившимся с полей запахами трав, был вкусный кулеш у костра, и мы были свободны. Долго еще слышался в ночи в нашем таборе громкий смех, девчоночий визг, пока все не угомонились и не уснули на подводах крепким сном.

Проснулись, когда солнце уже поднялось, высушило росу на траве и начало припекать. Волов нигде поблизости не увидели и поиски их ничего не дали. Прелесть вчерашнего вечера как ветром сдуло, но делать нечего, и мы втроем - Мишка, Васька и я - взяв с собой батоги, побрели в село за другими волами, предчувствуя бурю при встрече с председателем и гадая, чем все для нас закончится.

Никто бы не узнал о нашей ночевке у криницы, если бы не волы, отпущенные нами пастись, не пришли под утро на колхозный двор, где их и увидели. Поднялся переполох. Чуть позднее подошли и мы. Боже мой, что было! Председатель орал на нас, грозился всякими карами, а мы виновато опустив головы, молча слушали его ругань. Потом отлучили из стада своих отдохнувших волов и погнали к кринице, где нас с беспокойством ждали остальные.

В этот день председатель не смог доложить в район о количестве сданного хлеба за сутки: сдача была сорвана. Из района последовал грозный окрик, а нас еще больше стали подгонять. Но как бы там ни было - и мы, и волы немножко отдохнули.

После того лета с волами я больше за всю свою жизнь дела не имел, но добрая память о них осталась на всю жизнь. Сотни лет, верно служивший крестьянину, вол был вытеснен из сельского быта машинами всего через несколько лет после описываемых мною событий. Люди моего поколения - последние свидетели его использования в крестьянском труде. Только что нарождавшийся теленок мужского пола кастрировался, вырастал и становился основной тягловой силой в наших краях. Крупный (намного крупнее коровы), с большими рогами, покорный, медлительный, почти никогда не бегающий бегом, он обладал большой силой и выносливостью.

Целыми днями под палящим солнцем, запряженный в нехитрую упряжь - ярмо, он мог возить тяжело груженые возы, арбы с сеном или снопами, таскать плуг, вспахивать поле.

Выпряженных вечером волов, пастух гнал в ночь на пастбище, где они паслись и отдыхали. Рано утром все стадо лежало на выгоне за амбарами, пережевывая жвачку. Отсюда их брали и запрягали в ярмо на целый день.

Как ни спешили с вывозкой зерна, но уже стало ясно, что колхозу своими силами с этим скоро не управиться и тогда на помощь откуда-то прислали военную машину с шофером-солдатом, невысокого роста русоволосым парнем лет двадцати двух, звавшимся Николаем.

Меня и Ивана Твердохлебова, как ребят покрепче, прикрепили к этой машине грузчиками, и наступили для нас с ним трудные дни, наполненные тяжелой, изнурительной работой, а время работы на волах осталось в памяти, как приятное воспоминание. Нагрузить и разгрузить подводу зерном раз в десять легче, чем грузовую машину. На волах полдня едешь до Кантемировки, да полдня обратно - успеешь отдохнуть. Десять же потов сойдет, пока вдвоем нагрузишь машину, а она за двадцать минут проскочит путь от Крамаревки до Кантемировки и, не успев отдохнуть, начинаешь разгрузку.

Если бы за ту работу, что я выполнял в колхозе, мне платили сполна, как положено, то я, наверное, один бы мог прокормить нашу большую семью, но мы работали ничего не получая, и если и старались больше заработать трудодней, то не потому, что на них надеялись получить побольше, а потому, чтобы не числиться симулянтом, уклоняющимся от спасения родины.

Работали отец, Люся, я, но жили бедно: не во что было одеться, обуться. С наступлением осени по утрам уже было прохладно, а я был бос, мерзли ноги, но благо, засунув их поглубже в зерно, можно было спасаться от холода.

- Ты почему босиком до сих пор ходишь? - спросил меня однажды Николай, наш шофер, и я ответил: - Не во что обуваться.

И тогда, когда мы ночью грузились на току, Николай высыпал в машину тайком от весовщика пару ящиков зерна, минуя весы, а в Кантемировке на рассвете заехал в один из дворов на дальней улице и, рискуя попасть под трибунал, продал это лишнее зерно хозяевам.

После разгрузки заехали на базар, и Николай за вырученные деньги купил у одного мужика пару солдатских ботинок.

- На, носи! - сказал он, отдавая их мне. А мне и радостно было оттого, что я теперь обут и что не страшна теперь мне зима, но и не ловко оттого, что ничем не могу его отблагодарить.

The Boots

Doukhobors from Russia
Photo: http://www.canadiana.org/citm/_images/common/c007815.jpg

It was compulsory to hand over the grain that had been threshed as soon as possible to the state, and to take it out to Kantemirivka, which was the staging point for grain.

Transport for the grain was organized to be done by ten young people,

The ten people who were to both load and transport the grain consisted mostly of boys, as well as two or three girls.

The grain was hauled by oxen. We loaded the carts on the floor of the barn, and having got into a line on the Titarevka Road, we set out for Kantemirivka. It was not close, at least twenty kilometres away. Silently the oxen marched across the plain, wheels squeaking from the swaying, heavily loaded cart. It was good to have a rest on the way, stretched out on the grain and looking up at the sky, watching a kite soaring above, looking for prey on the ground.

Kantemirivka, located in a valley, suddenly became visible from the top of the mountain pass. It was a frightening, dangerous, steep descent, and it was necessary sometimes to jam one wheel to brake the cart.

The place where grain was to be offloaded worked all day and night. Having unloaded, we got moving immediately on the road back. Having returned to Kramarevka, not even having gone to our homes, we were immediately loaded with more grain, changed oxen, and having received from a collective farm pantry some baked bread and sunflower oil, we got under way again back to Kantemirivka.


Often on these trips, night found us. Once I was last in a string of carts. After being loaded, we left Kramarevka just after sunset. The steppe fell silent, it was a warm summer night, bright stars began to light the heavens, and the whole Milky Way was sharply defined in the clear night sky. The moon was not up yet, the oxen walked slowly along, the cart rocked, and the shouts of the bullock drivers were heard from time to time:

- Ehe! go!, go!
- What, you sleep, you plague!?
- Cob, Cobe!

Already in the swiftly gathering darkness it was not possible to see the cart ahead. With the regular rocking and creak of wheels it was like a dream, and I tried hard not to fall asleep. My eyes grew heavy, my eyes closed by themselves, and for a short time I was immersed in a dream. The oxen sensed that the driver was asleep, and slowed their steps, lagging behind the other carts. Regaining my wits, I could hardly hear the voices of moving carts and the creak of wheels far in the distance ahead.

- Hey! Hey!! Go, Go!

- I almost made the oxen run, trying to catch up with the other carts.

Even so, I still found it very hard to stay awake. Having eaten well, I really did fall asleep this time. I do not know how long I slept, but suddenly I woke up, feeling that something was not right. The bullocks were grazing peacefully, and the rising moon was now high enough that it covered the steppe in a shining light. There were no roads visible anywhere.

I realised that the bullocks, sensing freedom while I slept, had gone off the road, cropping grass, and were now in the middle of the trackless steppe. Where was I? On what side of the road? I did not know.

I listened hard, but only crickets chirred in the silence. Now I was frightened. Fear took possession of me, since I had heard that people at night attack any carts which lagged behind on the steppe, and plundered them.

I sat on the cart and did not know which direction to go. Suddenly from one side I heard distinctly the voices of people and the creak of wheels. I quickly drove the oxen towards the disappearing tail end of the line of the other carts, and soon enough came to the next village, Titarevka.

I arrived at the storage depot when it was dawn. Friends had already unloaded, but without me they did not dare to go home. They were delighted to see me, and when I told them my story, they laughed for a long time, making fun of me.

Without rest or interruption, without proper sleep, only sometimes in fits and starts on the road but even then immersed in bad dreams, we were constantly hurried by the director and the foreman, and for many days we did this work of carrying grain. All we wanted to do was to go home, to sleep in our own beds.

Once, coming back empty from Kantemirovka and not having gone three kilometres from the village, we turned off to a well, that was five hundred metres from the road, to give the oxen a drink. The sun was already down, and the soft summer twilight fell on the earth. Having given the bullocks water, we were getting ready to get under way when someone suggested waiting there till morning. We all agreed readily, and decided to say nothing about it when we got home to avoid a scolding, but decided to make an excuse of a breakage to one of the carts.

The bullocks were unharnessed and let go to graze. The boys gathered branches and got a fire going, the girls cooked kulesh in a bucket from some millet that we had.

It was a warm summer evening, with tall grass around, tasty kasha at a fire, and we were free. For a long time loud laughter was still heard in our camp, as well as girlish squeals until we all quietened down and fell sound asleep on the carts.

We woke up with the sun already up, the dew had dried from the grass, and it had become hot. The oxen were nowhere to be seen, and although we searched, we could not find them. The charm of the previous evening had blown away like the wind, but there was nothing to be seen, and the three of us, Michael, Vasyok and I, having taken our whips, plodded on looking for the wandering bullocks, having a presentiment of a storm when we had to meet the chairman of the collective, and wondering where we would end up.

In fact, no one would have found out about our spending the night at the well if the oxen, after being let off to graze, did not come at daybreak to a collective farm court yard where they were seen. The alarm was raised. A short time later we also arrived.

My God, what a to-do! The chairman shouted at us, threatened us with punishments, and we guilty ones listened silently with lowered heads to his abuse. Then we separated our oxen from the collective's herd, and drove them to the well where the others were anxiously waiting for us.

The chairman could not send a report that day for the tally of the quantity of grain handed over, since the chain of delivery had been broken. From the village a terrible noise followed us. But anyway, we and the oxen had had a little bit of a rest, at least.

The remembrance of that summer with the oxen has stayed with me as a pleasant memory all my life. For hundreds of years oxen have served the peasant, but have now been superseded in rural life by machines a few years after the events described above. The people of my generation were the last ones to witness their use in rural life. Immediately after being born a male calf was castrated, grew up, and became a basic draft animal in our region. They were much larger than cows, with big horns, obedient, sluggish, almost never running, they were strong and enduring.

For whole days under the scorching sun, harnessed in a simple yoke, it could haul heavily loaded carts, bullock drays with hay or sheaves of wheat, or drag a plough to dig up a field ready for crops.

Unharnessed in the evening, the oxen were driven by the cowherd to a night pasture where they grazed and rested. Early in the morning the whole herd of oxen were back behind the barns, chewing their cud. From there they were taken and harnessed in a yoke for the rest of the day.

It had become clear that the collective farm would soon not, by its own efforts, be able to cope with the effort needed to transport the grain in time. A military truck was sent to us with a soldier-driver, who was small in height and blond haired, about twenty two years of age, called Nikolay.

As young men, I and Ivan Tverdohlebov were fairly strong, and were attached to this machine as loaders, and we spent many difficult days with Nikolay, filled with heavy, wearisome work, and the time spent with the bullock teams remained only as pleasant memories. To load and unload a cart is ten times easier than a truck. Using oxen, at midday you go up to Kantamirovka, and by midday the next day you are back, leaving time for recuperation. Using a truck, you load it, spend twenty minutes getting to Kantamirovka, then you have to start unloading, without time for a rest.

If I had carried out that sort of work on the collective farm, and was paid accordingly, I could have supported a large family. But with this work, we toiled for almost nothing, and if we tried to earn more, we would be deviating from the Communist ethos of our native land.

My father, Lucy and I worked hard, but lived poorly. There were no new clothes to put on, and no shoes. With the approaching autumn, the mornings were already cool, but I was barefooted, my feet were freezing, and it was a blessing to thrust them deep into the grain to warm them there.

"Why do you go barefoot?" our driver, Nikolay, asked me once, and I answered that I had no shoes to put on.

Once when we were loading at night, Nikolay poured out of the hopper secretly from the man on the scales two barrels of grain. After leaving the scales, in Kantamirovka at dawn we came into a courtyard in a distant street where he sold this grain on the black market, risking being caught by the tribunal.

After unloading the remaining grain at the depot, Nikolay used the money to buy from a muzhik a pair of soldier's boots.

"Take them!" he told me, handing them to me. To me it was wonderful, because now I had shoes to put on,and winter was not so terrible for me, but I was also uncomfortable, because I had nothing to give him in return.


Смерти в глаза

T-34 Tank
Photo: http://www.saunalahti.fi/~ejuhola/7.62/t34-85a.jpg

Еще с вечера где-то со стороны Дона были слышны далекие пулеметные очереди и уханье орудийных выстрелов, уже удрал в большой панике из нашего села небольшой гарнизон итальянских солдат, находившийся у нас во все время немецкой оккупации, а сегодня утром… о! о! какая перемена во всем!

Наша Красная Армия двинулась на запад, прорвав фронт и преследуя отступающие части 8-й Итальянской армии, стоявшей полгода на позициях по правому берегу Дона в шестидесяти километрах к востоку от нас.

Рано утром мимо села, на полном ходу, с десантниками на броне, поднимая гусеницами снежный вихрь, промчались в сторону железнодорожной станции Кантемировка наши танки Т-34. Потом через село потянулись войска: проходили пехотные части, кавалерийские эскадроны, шли машины с прицепленными артиллерийскими орудиями, походные кухни, повозки. Люди, машины, пушки, лошади — все двигалось на запад, не останавливаясь в селе.

Жители стояли на улице у дворов, радостно приветствовали своих освободителей. Небывалое возбуждение охватило нас, пацанов. Мы мотались как оглашенные по селу, бегали друг к другу, делясь свалившимися на нас впечатлениями. Да и как было не возбуждаться, не восхищаться, не радоваться и не гордиться всем тем, что проходило, проезжало, пробегало перед нами. Всего полгода прошло, как мы видели отступающих, вернее убегающих наших солдат от страшного, грозного врага, боясь попасть в окружение, в плен. Ни самолетов наших, ни танков не видно было нигде, одни солдаты с обреченным видом, в мокрых от пота гимнастерках, не все даже с винтовками, спешили на восток, к Дону. В небе одни лишь немецкие самолеты, охотившиеся чуть ли не за каждым нашим солдатом. Унылое, гнетущее настроение владело нами, мирными жителями. «Что будет? Что будет?» было у всех на уме.




Сколько вражеских солдат, танков, артиллерии, машин прошло вслед за нашими отступающими войсками. Все это казалось неодолимым, непобедимым. А где же все это теперь? В обратную сторону ничего не прошло, ничего мы не видели. Уничтожили все-таки наши воины эту грозную силу. Так как же было не гордиться, не восхищаться, нам, пацанам, всем этим.

Через полгода совсем другая армия была перед нами. Какие могучие танки — эти Т- 34, какая артиллерия, а, главное, какие веселые, бравые, тепло и добротно одетые, наши солдаты, все с автоматами вместо винтовок.

Вместе с другими ребятами я оказался на общем колхозном дворе, где возле конюшни расположились, гомонили и чем-то, видно было, озабочены человек 15 солдат и с ними офицер - командир. Все они суетились вокруг большой грузовой машины и прицепленным к ней артиллерийским орудием. Слышались распоряжения и команды офицера. Видимо что-то случилось то ли с машиной, то ли с орудием, и командир торопил всех, чтобы быстрее устранить неполадки двинуться догонять своих.

Мы подошли поближе и стали с интересом наблюдать за их действиями. Я особенно заинтересовался командиром. Статный, в белом новом полушубке, подпоясанным широким ремнем с пистолетом на боку, с портупеями через плечи, в красивой зимней шапке со звездой, он четко отдавал команды, распоряжения. Живой, энергичный, всем своим видом, своими действиями, он производил на меня неизгладимое, положительное впечатление. Казалось, что только таким должен быть командир Красной Армии, что только такому командиру и можно с удовольствием, беспрекословно подчиняться и идти за ним в бой.

Мы кучкой стояли поблизости и с интересом наблюдали необычную для нас, будоражащую мальчишеское воображение картину. Вдруг командир повернулся в нашу сторону, быстро осмотрев нас, громко сказал, указывая на меня рукой:

— Слушай, парень! Иди сюда!

Я сразу не понял, что он зовет меня, и стоял, не двигаясь с места.

— Да, да! Ты иди сюда, — уже требовательней позвал он. Я быстро подбежал к нему. — Слушай, — говорит он — вот записка, отнеси ее быстро в Рудаевку.

И объяснил где и кому ее передать. Я схватил записку и уже был готов бежать в Рудаевку, которая была в трех километрах от нас, но вдруг вспомнил, что в конюшне стоят лошади и, что можно поехать верхом. Я забежал в конюшню, снял с крючка уздечку, набросил ее на первую попавшуюся под руку лошадь, вывел ее из конюшни, сел верхом и направился по дороге в сторону Рудаевки. Понукал лошадь на галоп, хотелось побыстрее выполнить очень важное, как мне казалось, задание командира, но лошадь оказалась старой, ленивой клячей и никак не хотела быстро бежать.

Передо мной впереди простилалась белая, пустынная, зимняя степь. Но вот вдалеке на моей дороге показалось что-то темное, движущееся мне навстречу, похожее на танк. Вскоре я мог различить и определить, что это был действительно танк Т-34, идущий на небольшой скорости. Мне подумалось, что это танк, отставший от колонны, прошедшей утром мимо села, и теперь ее догонявший. Вот он все ближе и ближе. Я остановил лошадь на обочине дороги и стал ждать пока он проедет.

В это время в небе, в стороне от нас появился, откуда-то взявшийся, не высоко летящий, самолет. Я увидел, что это немецкий истребитель-бомбардировщик Фоке-Вульф; мы, пацаны, знали почти все типы немецких военных самолетов, научились распознавать их даже по гулу мотора. Самолет начал маневрировать и взял курс на приближавшийся ко мне танк, и когда танк был уже рядом со мной, сорвался на него в пике.

В голове у меня лихорадочно пронеслась мысль о том, что сейчас рядом со мной рванет бомба и мне конец; я успел увидеть в сумраке кабины белеющее лицо пилота — это летела на меня моя смерть, стало страшно. Подчиняясь, видимо, инстинкту самосохранения, мгновенно спрыгнул с лошади, упал и буквально вжался в землю, ожидая взрыва бомбы. Танк остановился рядом со мной, взрыва не было, но по броне громко простучали пули, видимо, крупнокалиберного пулемета, а самолет, взревев мотором, вышел из пике, набрал высоту и улетел. Стало тихо, только двигатель танка негромко работал на холостом ходу.

Я поднялся с земли, огляделся. Моя перепуганная лошадь умчалась домой и была уже далеко, самолета нигде не видно. Открылась крышка люка на башне танка, и оттуда вылез по пояс танкист в шлеме на голове.

— Ну что, парень? Живой?— улыбаясь, спросил он. — Живой,— отвечаю.

— — Ну, будь здоров, — сказал танкист и исчез в башне, закрывая за собой люк.

— Танк двинулся дальше, а я остался один среди поля. Немного оправившись от нервного потрясения, все еще не веря в то, что жив, я пошел дальше, на Рудаевку, выполнять задание так понравившегося мне командира. Там у сельсовета, где я должен был передать записку, уже никого не было. Делать нечего — я побрел домой. На общем дворе возле конюшни тоже уже никого не было: видимо, устранив неисправности, они двинулись догонять своих.

Так и не довелось мне выполнить очень важное, как мне казалось, задание командира Красной Армии, но довелось посмотреть смерти в глаза и запомнить тот случай на всю жизнь.

Looking Death in the Eye

T-34 Tank in the battle of Kursk 1943
Photo: http://people.howstuffworks.com/allies-bomb-northern-nazi-germany.htm



Ever since nightfall, somewhere from the banks of the Don bursts of machine gun fire and the rumble of cannon were audible. The small garrison of Italian soldiers had been firing at us during the whole of the German occupation, but by this morning the fear and panic was gone from our village. It was a huge change for everyone.

The shock troops, the front line of our Red Army had moved on to the west, having broken through the enemy front, and were pursuing fleeing parts of the Italian Eighth Army, which had been stationed for six months on the right (west) bank of the Don, sixty kilometres to the east of us.

Early in the morning flowing past the villages, were Soviet commandoes in armoured vehicles, like caterpillars in a blizzard, flowing past the Kantemirovka railway station in Red Army T-34 tanks. Then troops passed through the village - infantry squadrons, cavalry squadrons, carts with heavy artillery, mobile kitchens, vehicles. People, machines, guns, horses - all moved on to the west, not stopping in the village.

The residents stood in the street as in a court yard, joyfully welcoming the liberators. An unknown joy captured us boys. We ran around the village, ran to each other, sharing the things we had seen. It had been a difficult six months, when we could hardly be pleased, not even be proud of what had passed before our eyes, as we had seen our soldiers retreating (more accurately escaping!) from the frightful, terrible enemy, afraid of being captured. Our planes and tanks were not visible anywhere. Our soldiers seemed doomed, some not even with rifles as they hastened to the east, in shirts wet with sweat, to the Don. In the sky it seemed that there was one German plane for every one of our soldiers. We were engulfed in a sad, oppressive mood, and all we could think was "What will become of us? What is going to happen?"


How many enemy soldiers, tanks, artillery and vehicles had passed by us in pursuit of our retreating armies? They had seemed invincible, unconquerable. Yet now, where were they? They had not passed by us, we had seen nothing of the retreating armies, yet our soldiers had destroyed the whole of this terrible force. We boys were proud of the result.

Within six months the other army had fallen before us. What mighty tanks, those T-34, what artillery, and the main thing, what cheerful, gallant, warmly and smartly dressed soldiers, all with automatics instead of ordinary rifles.

Together with the other children we arrived at the main collective farm court yard near a stable where we heard shouting and saw a big lorry and the artillery piece attached to it, while around it swarmed fifteen soldiers and with them their commanding officer. We heard the orders the officer made in order to fix something which was wrong with the machine, and the officer was in a hurry to catch up with the rest of his squadron.

We stood closer and began to observe their work with interest. I was especially interested in the officer in charge. He was a commanding figure, in a new white short fur coat, cinched with a wide leather belt with a pistol on one side, with sword belts across his shoulders, in a beautiful winter cap with a star. He gave commands precisely, and was alive, vigorous, and he made upon me an indelible, positive impression. It seemed that a commander of the Red Army should always be like this, such that it was impossible not to follow his orders with pleasure, implicitly to submit and to fight following him.

Our small group stood nearby and with great interest observed these unusual happenings, a picture which excited our boyish imaginations. Suddenly the officer turned to our group, and having quickly examined us, loudly called to me to give a hand:

"Listen, you boy! Come here!"

At first I did not understand, then he called me again, not moving from his place:

"Yes, yes, You! Come here!" he shouted again, enunciating his words carefully. I ran to him quickly.

"Listen!" he said, "Here is a note, carry it quickly to Rudaevka."

He also explained who to give it to. I seized the note, and was already starting to run to Rudaevka which was about three kilometres from us, but then suddenly remembered that in a nearby building there were horses stabled, and that instead of running, I could ride bare back on one of them.

I ran to the stable, removed a bridle from a hook, threw it over the first horse to hand, brought it out of the stable, jumped astride it, and rode down the road to Rudaevka. I urged the horse to a gallop, it would be important to execute quickly the very important task I had been given, the task of a commander, but the horse turned out to be an old, lazy cow who did not want to gallop.

Before me stretched a white, deserted, winter landscape. But in the distance on the steppe on the road I saw something dark, moving towards me, similar to a tank. Soon I could distinguish that it really was a T-34 tank, travelling slowly. I thought that perhaps it was a tank which had lagged behind the column, left behind in the morning at the previous village, and now it was catching up. It came closer and closer. I stopped the horse on the side of the road and began to wait until it should pass.

Suddenly in the sky, far away from us appeared a low flying plane. I saw that it was a German fighter bomber, a Folke-Woulff. We boys knew almost all types of German military planes, and had learned to distinguish them even by the sound of their engines. The plane started to manoeuvre and headed for the tank which was coming nearer to me, and when the tank was beside me, the plane lined up for the kill.

Into my head rushed the idea that a bomb from the plane would explode near or on the tank, and that would be the end of me. I had time to see the growing white figure of the pilot in the darkness of the cockpit, and the thought of my imminent death filled me with fear. It was terrible. In a sudden instinct of self-preservation, I instantly jumped off the horse, falling from it, and I literally pressed myself into the ground, expecting the explosion of a bomb at any second.

The tank had stopped beside me, and there was no explosion, but loud noises of bullets from a heavy calibre machine gun hitting the tank. The pilot gunned the motor, gained height and was gone. It became silent except for the quietly idling motor of the tank.

I rose from the ground, and looked around. My frightened horse had dashed away home, and was already far away. The plane was not visible anywhere. The cover of the hatch on the tower opened, and out came the helmeted head of the tank driver.

"Well, boy, are you alive?" he smilingly asked.

"Alive." I replied.

"Well, good health to you" the tankman said, and disappeared into the tower of the tank, closing the hatch behind him.

The tank moved on, and I remained the only one in the field. It was a little like recovering from a nervous shock, still not trusting that I was still alive. I walked on, to Rudaevka, to carry out the task the commander I liked so much had given to me to do.

There at the village where I was to transfer the note, there was nobody. There was nothing I could do, so I plodded home.

At the main court yard near the stable the soldiers had already gone. Probably, having fixed the problems, they had moved on to catch up to their regiment.

And thus it was not possible for me to execute what seemed to me to be a very important task given to me by an officer of the Red Army, but it had been possible to look death in the eye and to remember the experience for the rest of my life.






The Draft

It was 1944. Already we had been at war for almost three years, with no end in sight: we were at war within our own territory. The Germans resisted fiercely, and there was heavy fighting at the front, which was moving slowly westward to the borders of the USSR.

Many women had received death certificates for their husbands and sons, and some people returned from war as cripples. Father Shurki Zhukova returned without a leg. In a long cavalry overcoat, on two crutches, he daily skipped along the street in the direction of the collective farm office.

By the time spring came, newly qualified tractor operators returned. I was assigned to work as a plough operator in the tractor group, with Shurka (he was the tractor driver, and I was the operator of the plough). We began to work on one tractor to plough a field, at last having been liberated from this heavy work using the oxen and cows with which we had done the field work before.

The aged HTZ needed a lot of effort to operate: it took at least an hour to get it started. First we burned rags moistened in kerosene to warm up the motor. Because of the soot and the black oil we looked like chimney sweeps. There was no soap, and there was nothing to clean our clothes.

It was difficult being on night shift without a light. Because of the blackout, we worked in darkness, not being allowed to switch on the headlights.

Sometimes, having left Shurka at the end of the field to take a nap, I drove the tractor alone. The darkness was impenetrable, it was pitch black - nothing was visible. You could hold the tractor in the furrow only intuitively, if the wheel of the tractor leaves the furrow when the steering wheel is turned, it twitches sharply. Under the influence of the monotonous rumble of the motor, you drive in a dream, almost asleep, and the morning is still so far away. It was tempting to stop the motor, and sleep the night away in the tall weeds, but the field had to be ploughed.

But anyway - youth prevailed. We were buoyed up by the company, we were young men and women. Having completed my work late one day, I washed quickly, and left the village to go to a party.

On a hill near a windmill in the evenings the youth of the village gathered, the accordion and a balalaika played, we sang chastooshkas including obscene songs, and sang in chorus Russian and Ukrainian songs, danced "barinja" (lady) and a hopak. We left only at daybreak.

In the afternoon after work sleep beckoned, and I swore that I would not go anywhere in the evening, that I would lie down to sleep, but the first sounds of the accordion on the hill near the mill banished weariness and dreams, and there was nothing that could keep me sitting at home. And tomorrow, the whole thing would be repeated.

I didn't dare approach Nadja Sulimana, for me she seemed totally inaccessible. Out of all the rural schoolchildren, she was the one who was able to continue studying to tenth grade and to finish it. Living at Pisarevka with her family, she studied at a unique school. It was the only ten-grades school in the area. Being at home on vacation, she, I remember, retold in the evenings to a circle of young people the contents of literary works which she had studied at school, and we, having stopped our games and our singing, became silent, listening to her. I very much envied her: I too very much would have liked to study, but there was no such opportunity. Instead of study I had been occupied with oxen, ploughs, harrows and the pitchfork.

That year my father was frequently sick; every day, having come home from work, he lay down in bed on his stomach and for hours loudly groaned from a pain in the stomach. By nature not happy person, and also tormented by illness, he could not provide security for our family. Especially, with regard to clothes, money was necessary. Poverty, patched and overpatched trousers caused a feeling of inferiority which saddened me in that fine time of youth. I could not be a beau in such trousers.

At the height of summer, all the recruits gathered at the recruitment office. After the course, a young soldier left home, and, while continuing to work, day by day, waited for conscription into the army.

In October I, Ivan Tverdohlebov and Mitka Kotljarov received our summons - we were called up for military service. I was at that time not quite seventeen years old, but the war demanded new victims, the Father Land could not wait for when we should be the normal nineteen-year age for call up before the war.

In the evening we three, and some other guys gathered at Mitka's place, and sat silently at a table on which his sisters put bottles of water, simulating vodka. In all the village there was no moon-shine to be found. We went home, and in the morning we silently left for Rudaevka. There were none of those noisy parties that are arranged now, in peace time for the men leaving for two years in army, the farewells lasting for many days with feasts and much drinking.

In Rudaevka we combined with the local recruits and, having been supplied with knapsacks, we went on foot to Talis. Since it was a cloudy, slushy morning, the weather did not promote a good mood, and we went up to Tali silently, everyone, thinking about themselves. I looked at the fields, looked back to where Kramarevka had disappeared, thought of my small sisters, my old grandmother and my sick father, mentally once again said goodbye to them, and a bitter lump was involuntarily driven to my throat, and my eyes dimmed with tears. Farewell native fields, farewell Kramarevka, farewell everything. Whether I would ever return here again I did not know.

Recruits from the whole area gathered in Tali near a military registration and enlistment office, and there was a lot of seeing off. Noise, din, excitation of crowd grasped us also - the mood was changed, and already we almost did not think of the houses we had left.

I saw many send-offs to the war in the army, and you can see these send-offs in films now, but recollecting our entry into the war, in essence still children, I reflect and am surprised that women did not wail. For war I saw many send-off in army, and now in many films frequently show, how then saw off on war, but recollecting saw off of us, in essence still children, I reflect and am surprised to that women did not wail how they wailed before, seeing off in army of the relatives that was not felt in an atmosphere of seeing-off hopelessness, and was more solemnity as though saw off us on service in a peace time. I remember, how one woman, outvoicing noise of crowd, a fervent voice shouted to someone at parting: « Sasa! Serve well, below the major do not come back! »

As though war did not rattle in the West and not perished on that war of thousand people and as though we not there left. May be have sobred out for war all tears, and may be approach of the Victory was felt, and mothers did not trust, that their children should go under bullets and to perish. All trusted, probably, that war will end without our participation in it.

But we then did not want it. Each of us secretly, on boyish, was pleased to that goes on war that is necessary to do some fighting. Were proud of it and tried to seem is more adult.

But as though we tried to be adults, boyishness and climbed from us. On all 25 kilometers way up to a Kantemirovka, gone on foot, we behaved as children. It was authorized to us to go it is free, without formation, and we in a way chased one after another, struggled, competed, who will run on a railway rail, not coming off with it further.

Only one episode in a way has set us thinking for a while on where we go and that waits for us ahead. To us has met on road of soldiers, the man of years of forty, thin and pale, appreciablly tired. He went on foot from station, coming back with front, home in the Pisarevka after wound.

New English an overcoat has been dressed on on one left hand and it is clasped at a neck on one hook. The right hand in the plaster, tied up to a neck a green kerchief, looked out from under an overcoat. Having overtaken with us, he has stopped, and we cheerful, excited, have surrounded with his dense ring. I remember, how he was excited, when has learned, that we are directed in army.

- Yes where you such very young? - is surprised he has exclaimed.

Then spoke, that war should end soon, but that Fritzs persistently resist, that there are heavy fights and more many people perish still. We have become silent, but not for long. The soldier behind hillock as we already were former, frivolous boys has not had time to disappear.

At station of us the echelon made of commodity cars expected. We have loaded into it together with recruits of Kantemirovka area. Buffers have clanked, the train was slowly touched forward, taking away us in unknown. The new strip in my life began.

Призыв в Армию

Наступил 1944 год. Уже почти три года идет война, а ей не видно конца: воюют еще на нашей территории. Немцы ожесточенно сопротивляются, фронт медленно, с тяжелыми боями продвигается на запад к границам СССР.

Многие женщины получили похоронки на мужей, сыновей некоторые вернулись с войны калеками. Вернулся без ноги отец Шурки Жукова. В длинной кавалерийской шинели, на двух костылях, он ежедневно скакал по улице в направлении колхозной конторы.

К весне вернулись новоиспеченные трактористы. Меня назначили работать прицепщиком в тракторный отряд, и мы с Шуркой (он тракторист, а я прицепщик) стали работать на одном тракторе: пахать поле, высвободив от этой тяжелой работы и волов, и коров, на которых мы пахали до этого.

Старенький ХТЗ доставлял уйму хлопот: не меньше часу уходило на то, чтобы его завести. Жгли тряпки, смоченные в керосине, разогревая мотор. От копоти, мазута, масла были похожи на трубочистов. Не было мыла - нечем было стирать одежду.

Трудно было в ночную смену без света. В целях светомаскировки работали в темноте, не зажигая фар.

Иногда, оставив Шурку одного в конце поля вздремнуть, я уезжал в загон один. Тьма непроглядная, хоть глаз выколи - ничего не видно. Трактор держишь в борозде лишь чутьем, по вращению руля: он резко дергается, если колесо трактора выйдет из борозды. Под монотонный гул мотора неудержимо клонит в сон, а до утра еще так далеко. Заглушить бы мотор, да завалиться спать в бурьяне, но что будет, если мало вспашешь.

Но как бы там ни было - молодость брала свое. Тянуло в компанию, где молодежь, где девчата. Отработав день допоздна, быстро умывшись, уходили в деревню на вечеринку.

На холме возле ветряной мельницы по вечерам собиралась молодежь, играла гармошка, балалайка, пели частушки, в том числе и похабные, пели хором русские и украинские песни, плясали барыню и гопака. Расходились только под утро.

Днем на работе ужасно хотелось спать, и я клялся, что вечером никуда не пойду - сразу лягу спать, но первые же звуки гармошки на горе возле мельницы прогоняли усталость и сон, и не было сил усидеть дома. А на завтра все повторялось снова.

К Наде Сулиминой я все так же не смел подходить: для меня она теперь казалась вовсе недосягаемой. Из всех наших деревенских школьников она одна смогла продолжить учебу в десятилетке и закончить ее. Живя в Писаревке у родственников, она училась там в единственной на весь район школе-десятилетке. Бывая дома на каникулах она, помню, пересказывала по вечерам в кругу молодежи содержание литературных произведений, которые они проходили в школе, а мы, прекратив игры и песни, притихшие, слушали ее рассказ. Я ей очень завидовал: мне тоже очень хотелось учиться, но только не было такой возможности. Вместо учебы я был занят волами, плугами, боронами, вилами.

В тот год отец особенно часто болел; каждый день, придя с работы, ложился на кровать вниз животом и часами громко стонал от боли в животе. По природе своей не очень-то разбитной человек, к тому же еще и терзаемый болезнью, он не мог обеспечить более-менее благополучное положение семьи. Особенно, что касалось одежды, чтобы приобрести которую в те времена нужны были особые способности и средства. Бедность, латаные и перелатанные штаны вызывали какое-то чувство неполноценности, которое омрачало жизнь в ту прекрасную пору юности. Кавалерить в таких штанах я просто стеснялся.

В разгар лета всех призывников собрали на сборы в военкомате. Пройдя курс молодого бойца, разъехались по домам и, продолжая трудиться, со дня на день ждали призыва в армию.

В октябре месяце я, Иван Твердохлебов и Митька Котляров получили повестки - мы призывались в армию. Мне не было в ту пору полных семнадцати лет, но война требовала новых жертв, Родина не могла ждать, когда мы дорастем до нормального девятнадцатилетнего возраста, с какого призывали до войны.

Вечером мы трое, да еще некоторые ребята собрались у Митьки, тихо посидели за столом, на который его сестры поставили несколько бутылок с водой, имитируя водку. Во всем селе не нашлось бутылки самогона. Разошлись по домам, а на утро также тихо ушли на Рудаевку. Не было тех шумных проводов, какие устраивают сейчас, в мирное время парням, уходящим на два года в армию, проводов с многодневными пиршествами и обильными возлияниями.

В Рудаевке соединились с тамошними призывниками и, побросав на подводу свои котомки, двинулись пешком на Талы. С утра был пасмурный, слякотный день, погода не способствовала хорошему настроению, и мы до Талов шли молча, каждый, думая о своем. Я смотрел на поля, оглядывался назад, где скрылась Крамаревка, думал о маленьких сестрах, старой бабушке и больном отце, мысленно еще раз прощался с ними, и горький комок невольно подкатывался к горлу, глаза застилало слезами. Прощайте все, прощайте родные поля, прощай Крамаревка. Вернусь ли сюда когда-нибудь - не знаю.

В Талах возле военкомата собрались призывники со всего района, было много провожающих. Шум, гам, возбуждение толпы захватило и нас - настроение переменилось, и мы уже почти не думали об оставленных домах.

За войну я видел много проводов в армию, да и теперь во многих фильмах часто показывают, как тогда провожали на войну, но вспоминая проводы нас, в сущности еще детей, я задумываюсь и удивляюсь тому, что не голосили женщины так, как они голосили до этого, провожая в армию своих близких, что не чувствовалось в атмосфере проводов обреченности, а было больше торжественности, как будто провожали нас на службу в мирное время. Помню, как одна женщина, перекрикивая шум толпы, задорным голосом кричала кому-то на прощанье: «Саша! Служи хорошо, ниже майора не возвращайся!»

Как будто и не гремела еще на западе война и не гибли на той войне тысячи людей, и как будто мы не туда уходили. Может выплакали за войну все слезы, а может чувствовалось приближение Победы, и не верили матери, что их детям придется идти под пули и погибать. Все верили, наверное, что война закончится без нашего участия в ней.

Но сами мы этого тогда не хотели. Каждый из нас в тайне, по мальчишески, радовался тому, что идет на войну, что придется повоевать. Гордились этим и старались казаться повзрослее.

Но как бы мы ни старались быть взрослыми, мальчишество так и лезло из нас. На всем 25-ти километровом пути до Кантемировки, пройденные пешком, мы вели себя как дети. Нам было разрешено идти вольно, без строя, и мы в пути гонялись друг за другом, боролись, соревновались, кто дальше пробежит по железнодорожному рельсу, не соскакивая с него.

Только один эпизод в пути заставил нас задуматься на время о том, куда мы идем, и что нас ждет впереди. Нам повстречался на дороге солдат, мужчина лет сорока, худой и бледный, заметно уставший. Он шел пешком со станции, возвращаясь с фронта, домой в Писаревку после ранения.

Новая английская шинель была у него надета на одну левую руку и застегнута у шеи на один крючок. Правая рука в гипсе, подвязанная к шее зеленой косынкой, выглядывала из-под шинели. Поравнявшись с нами, он остановился, и мы веселые, возбужденные, окружили его плотным кольцом. Помню, как он взволновался, когда узнал, что мы направляемся в армию.

- Да куда же вас таких молоденьких? - удивленно воскликнул он.

Потом говорил, что война должна скоро закончиться, но что фрицы упорно сопротивляются, что идут тяжелые бои и гибнет еще много людей. Мы притихли, но ненадолго. Не успел солдат скрыться за пригорком, как мы уже были прежними, несерьезными пацанами.

На станции нас ожидал эшелон, составленный из товарных вагонов. В него мы погрузились вместе с призывниками Кантемировского района. Лязгнули буфера, поезд медленно тронулся вперед, увозя нас в неизвестное. Начиналась новая полоса в моей жизни.


Поэмы



Посылаю стихотворение моего отца.

I send a poem by my father.



russian tomb





Photo: http://www.trekearth.com/gallery/Asia/Russia/photo236177.htm




Россия, прости меня милая.

За что я не знаю и сам.

Неужто тебе изменил я,

Неужто врагом тебе стал?



Russia, forgive me my darling.

For what I do not know also.

Really have I betrayed you,

Really have I become your enemy?

-----------------------------------------------

Пойми меня родина малая,

Пойми и, прошу я, прости

За то, что родные могилы

Дождаться меня не могли.



Understand me small native land,

Understand and, I ask, forgive

For that native tomb

Could not wait for me.

-----------------------------------------------

Ах, если б вы знали, что где бы я ни был,

В какой бы ни жил стороне,

И зов ваш, и образы милые

Носил я с собою везде.



Ah, if you would know, that where I was,

In what place did not live,

Both your call, and images of darlings

I carried with myself everywhere.

-----------------------------------------------

Простите, родные могилы,

За все, что плохое во мне,

За то, что я рядом не лягу,

А лягу в чужой стороне.



Forgive, native tombs,

For everything, that is bad in me,

For that I beside you shall not lay down,

And I shall lay down in a strange country.



1993 г.







Back to Don's Maps




Google
 




This page last modified Sunday 05 January 2014

Последние изменения этой страницы Sunday 05 January 2014


If you have any photographs or information which would be useful for this site please contact Don Hitchcock


Если Вы имеете какие-нибудь фотографии или информацию, которая была бы полезной для этого работы, пожалуйста свяжитесь с Don Hitchcock




Webmaster: Don Hitchcock

Email: don@donsmaps.com