Истории от Дмитрия Никоноровича
Описание жизни в Воронежской области недалеко от районного центра Кантемировка Воронежской области предоставленное Владимиром Городнянским и полученные им от своего отца.
Stories from Dmitry Nikonorovich
Stories of life in the Voronezh area, in the part called Kantemorovka, from Vladimir Gorodnjanski's father
Chickens
Photo: http://www.fi.muni.cz/~qdvorak1/HTML/worksheet9.htm
In June - July the days are usually hot and stuffy, the sun scorches mercilessly and it is possible to hide from the heat only in the house in the afternoon, outside is too hot. On the contrary, in the evening the house is close, but it is much better in the street.
After sunset the heat lessens, the air freshens, and one begins to breathe easily. It is silent there is not even any wind - even on an aspen that grows behind a shed, the leaves do not tremble. From the closeness of the house there is rescue only in the street. On nights such as this which are silent and warm, the whole family sleeps outside under the stars.
Photo taken in 1936, showing Dmitry Nikonorovich second from the right in the back row
Photo: Vladimir Gorodnjanski
On the ground, near a wall of the house, on part of a garden, my father spread fresh hay for a bed. The hay was covered with bedsheets, blankets, pillows, everything, and all except for grandmother who slept in the house, were put to bed in the open air.
Near to our sleeping area outside pink bushes blossomed, exhaling a wonderful smell, and from the fresh hay came the fragrant smell of grasses. Even now I cannot encounter this smell indifferently.
Once, I woke up before everyone else. The sun had not yet risen above the cherry trees, and all around was still shadowed with the end of the night. All still slept. Nearby our bed on a court yard went, clucking, a broody hen with small, still fluffy chickens.
I got out of bed and caught a chicken, and, having caught it, took it into my head to baptise him in water that was in a barrel under a drainpipe. I do not know, how long a time I bathed him, but when he, having suffered much with the water, was already half-dead, I threw him away and caught another, and this one too was "baptised". Thus some chickens were ruined. The brood hen was disturbed, and began to make loud clucking noises, and from this noise my mother woke up. Having seen what I have done, she sighed and firmly flogged me.
Therefore those fertile summer nights in the open air, an adventure with chickens and, certainly, my mother are remembered fondly by me.
Цыплята
Дом в Крамаревке. В нем была наша квартира, там была
начальная школа; там я родился, учился в школе, там прошло
моё детство.
Our house in Kramarevka. It housed the local elementary school, as well as our apartment. I was born there, went to school there, and there I passed
my childhood.
В июне-июле стоят обычно жаркие, душные дни, солнце палит нещадно и от жары днем можно спрятаться только в доме. Вечером - наоборот: в доме духота, а на улице благодать. После захода солнца жара спадает, воздух свежеет, дышать становится легко. Тихо, ветра нет: даже на осине, что растет за сараем, листья не трепещутся. От духоты в доме спасение только на улице. Ночи в эту пору тихие, теплые, и мы всей семьей ночью спим на улице под открытым небом.
На земле, у стены дома, со стороны сада, отец расстилал свежее сено для постели. Сено накрывали простынями, одеялами, клали подушки, и все, кроме бабушки, которая спала в доме, укладывались спать под открытым небом.
Рядом с нашим ложем цвели розовые кусты, источал запах любисток, от свежего сена исходил душистый запах трав. Этот запах я и до сих пор не могу переносить равнодушно.
Однажды я проснулся раньше всех. Солнце еще не поднялось выше вишневых деревьев, от всех предметов тянулись длинные тени. Все еще спали. Неподалеку от нашей постели по двору ходила, квохча, наседка с маленькими, еще пушистыми цыплятами.
Я вылез из постели и принялся ловить цыпленка, а, поймав, мне вздумалось выкупать его в воде, что была в баке под водосточной трубой. Не знаю, как долго я его купал, но когда он, нахлебавшись воды, был уже полуживой, я его бросил и поймал другого, и тоже «выкупал». Таким образом загубил несколько цыплят. Наседка растревожилась, начала громко квохтать, и от этого шума проснулась мать. Увидев, что я натворил, она ахнула и крепенько меня отлупила.
Потому и запомнились мне те благодатные летние ночи под открытым небом, случай с цыплятами и, конечно, сама мама.
Photo: Vladimir Gorodnjanski
The Books
It gets dark early in the winter. The pupils had dispersed to their homes from school after lessons, and the school watchman, a hard of hearing, reticent old man with a big beard, had kept a solid-fuel stove alight during the day for warmth for the children in the classrooms of the school building which we lived in.
He now sat in the darkness before the stove, waiting while the last embers burnt before closing the damper in the chimney.
We children listened as always to his songs, which he crooned to himself under his breath, sitting before the stove lost in reflection looking at the embers, stirring the coal slowly with a poker.
We stole from the kitchen, and silently made our way through a dark classroom into the vestibule where the old man sat, and hid ourselves to listen to his songs.
Having finished the work, he closed the damper, and we escaped back to our living quarters.
It was already late, but mother was still not home. She had left in the early morning for a Department of National Education meeting.
Father sat at a table and wrote by the light of a kerosene lamp, and Lucy and I played. Little Lena and Grandmother were already asleep.
But suddenly in the hall there was the jingle of keys and turning of locks, a snatch of conversation, and into the room came mother and the driver who had taken her to the meeting and had now brought her home. Mother was wrapped up in a shawl, and the driver had his big moustaches and eyebrows covered in hoarfrost, with big mittens tucked into his belt.
He and mother had in their hands a big parcel of books, which mother had brought back for the school library. The driver left, father helped mother to take off her coat and mittens, and Lucy and I started to untie the books.
And there on the floor sat, smelling of frost and book ink, a big heap of newcomers to the house - children's books!
Oh my God! What pleasure! Lucy and I snatched up the books and looked, and looked, and looked. We were both able to read by that time.
How many interesting pictures! How many wonderful new stories and fairy tales we had to read through!
We were ready to sit with the books until morning, but it was already late, and we were put to bed. I fell asleep in anticipation of the pleasures to come the next day in reading the books.
Photo: www.rusbook.net
Книжки
Зимой темнеет рано. Уже разошлись из школы ученики после уроков и школьный сторож, глуховатый, неразговорчивый дед с большой бородой, протопил печку в прихожей между классами и теперь сидит в темноте перед печкой, дожидаясь, пока прогорят последние головешки, чтобы закрыть трубу. Уже мы, дети, послушали его песни, которые он обычно мурлычет себе под нос, сидя перед печкой в отблесках последних огоньков, помешивая кочережкой уголья. Для этого мы из кухни тихо пробирались через темный класс в прихожую, где сидел дед и, затаившись, слушали его песни.
Протопив печку, он закрывал трубу, а мы убегали к себе в комнату.
Уже поздно, но мамы все еще нет дома. Она утром рано уехала в район, в отдел народного образования по делам школы.
Отец сидит за столом и пишет при свете керосиновой лампы, а мы с Люсей во что-то играем. Маленькая Лена и бабушка уже спят.
Но вот в сенях слышно звяканье щеколды, какие-то разговоры и в комнату входят мама и возница, который возил ее в район. Мама закутана в шаль, у возницы усы и брови в инее, за поясом большие рукавицы. У него и у мамы в руках большие связки книг, - это мама привезла их для школьной библиотеки. Возница уходит, отец помогает маме раздеться, а мы с Люсей пытаемся развязать книги.
И вот на полу высится большая куча новеньких, пахнущих морозом и типографской краской, в основном детских книжек.
О, господи! Какая радость! Мы с Люсей набрасываемся на эти книжки и смотрим, смотрим, смотрим. Сколько интересных картинок! Сколько новых рассказов и сказок предстоит прочитать. Мы до утра готовы сидеть с этими книжками, но уже поздно - нас укладывают спать. Я засыпаю в предвкушении удовольствия назавтра заняться книжками. Читать я в то время уже умел.
фотография: www.rusbook.net
The Beggar Woman
There once was a beggar woman, Побирушка or Pobirushka as we called her. She seemed to me to be about forty years old. She lived in a развалюшке (dilapidated house) with peeling walls, a leaking straw roof and windows stopped up with cloths instead of glass.
We called her Mavra. She was, as they say, not herself. She was strange.
In the kitchen garden she had a hill of ashes which she cleaned out from her stove and poured out always on the one place. At certain times she ascended this little hill and began a speech which sometimes continued for an hour. Once, being in Rudajevka at aunt Olja's home, I heard her performance.
She gave her speeches usually towards evening. In the pre-evening silence on all the village, in the most distant nook, her speech was heard. She shouted loudly, abused, cursed the collective-farm and regional heads, and the Soviet authority. The authorities did not touch her. There she was regarded as strange, they had got used to her performances and did not pay them any attention.
She did not work at all - she fed herself by asking for alms, going to neighboring villages in turn.
That ill-starred day she passed by our village. We boys used to play games on the road near the school. In the deserted street the Mavra woman appeared in the distance. Carrying a stick with which she beat off the rural dogs, and dressed as usual in rags, she silently came near us.
We, for some reason, whenever we caught sight of the old woman Mavra, always started to tease her. We went behind her a little and shouted:
- Mavra! Baba Mavra!
And the baba woman Mavra raised a stick to us and roughly swore. We ran away laughing, and then again started to tease her.
So it was at this time, and I do not know why, I took it in my head to take from the ground a pebble and to fling it at the woman. Although I was only small, the force has sufficient, that the pebble not only reached the woman Mavra but got her in the head. She howled with pain, and I, having got a fright, escaped home.
At home I hid under the bed and waited with horror, until the end of this should come.
My parents: Gorodnyanskiy Nikanor Afanas'evich 1896-1956
Gorodnyanskaya Xenia Potapovna 1891 - 1935
Picture from the nineteen thirties.
Мои родители: Городнянский Никанор Афанасьевич
1896-1956гг
Городнянская Ксения Потаповна 1891- 1935гг
Снимок тридцатых годов 20-ого столетия.
The woman Mavra went from us to the village square to complain about me. She knew my mother. When in our village my mother always talked to her, and, when they met, they often talked a long time. Mother looked on her favourably and always presented her with generous alms.
From my refuge under the bed to me something was audible as in a loud voice the woman Mavra spoke to my mother, and my mother only sighed and repeated: "Yes, then what! Yes, then what!"
This did not foretell anything good to me, for her voice was loud and angry, : "Mitja! Come here immediately!" I did not respond, hoping that she would not find me. But mother rather quickly found me, as she knew where I usually hide from the doctor when he comes to school to inject the children.
She pulled me out like a kitten from under the bed, and in a court yard, with the woman Mavra, gave to me a terrible, well - remembered punishment. She found a thin stick, pulled down my pants and hit me, hurting my bottom very much.
I shouted loudly from the pain, but mother, probably had decided to dissuade me from bad acts once and for all. She was very much afraid that I would become a hooligan. After a time I began to understand it, and the bad feeling towards my mother for that beating has passed.
But at that time ..., after the beating, humiliated and crushed morally and physically, being filled with tears, I went to a garden behind the school where in a corner, the fence had thickets of high, huge and dense burdocks. On all fours I climbed in the area, and lay on the ground face down and, still sobbing, have given in to the feeling of the insult. I wanted to appear dead - not for ever, certainly. I was hoping, that mother would shout above my corpse, tearing her hair and appealing to the sky: "My God! Why did I beat him? Forgive me, My God! Forgive!"
The dream crept on me imperceptibly - I fell asleep. A rustle woke me. It was a hen, cackling, making her way past me in the thickets of burdocks. Near me she sat on the ground and became silent. I crept up to her, drove her from the place and saw that where she sat, in a small hollow in the ground, there were fifteen eggs. I collected them all in the hem of my shirt and brought them home. Mother was washing the floor of the room. Not approaching too close to her, I showed her the find.
- Bring them here, - my mother said, being surprised.
- And you will not beat me? - I asked plaintively.
- Not at present, no.
The eggs were addled, rotten and unusable, and my mother ordered me to throw them somewhere far away. But it is not possible to throw such things out simply!
I took the eggs to my friend Fed'ka, living near me in the neighbourhood. Having shared them between ourselves, we left the rural street, and went onto the main road, and started to compete who could throw an egg the farthest.
Just then, along the street came in our direction, Fed'ka's older brother, with a friend. Not approaching us very close, they stopped, and Fed'ka's older brother said "Well, who can throw closest to us?"
I wanted very much to throw so far, and threw an egg with all my strength. The egg not only reached him, it broke on his chest, covering his white shirt, his neck and chin.
"Oh, you skunk!" cried Fed'ka's older brother; and rushed at me.
For the second time that day I was very frightened, and rushed again to escape. First to a court yard, then through a kitchen garden, climbed over a fence, and then gave him the slip in another garden.
That day, so full of events, I remember still.
The Rubber Ball
During that time long ago none of the children in the village had a rubber ball. Rubber balls are now common, but it was then for us something special, unobtainable. They only appeared when I was older.
Instead, we made balls of cloth. We rolled up scraps, wound and fastened them with string and played. The ball did not jump up, nor did it bounce from a wall, but we played and dreamed to have a true rubber, inflated ball.
I remember one day we children were all at home, in the room. Suddenly, my mother was at the door. She was hiding something from us behind her back and, smiling, asked:
- Guess what I have brought you?
We could not guess, and silently we looked at her. Then she lifted a dark blue, true rubber ball above her head and threw it forcefully to the floor. The ball jumped up to the ceiling, bounced across the room and, at last, rolled under a bed.
We stood stunned for some seconds, and then with shouts of delight we climbed under the bed, got the ball from under it, and thought the presence of the ball was an unprecedented miracle, and there were no children on earth happier than we.
And my mother coming to the door, and throwing the ball, will remain in my memory for ever.
Photo: www.arcadeshop.com/parts.htm
The Plane
The Polikarpov I-5, first built in 1930, the main equipment of Soviet fighter units until 1936.
Photo source: http://avia.russian.ee/air/russia/pol_i-5.php
Being small, I raved about planes. If I saw only a picture, I dreamed about them at night.
In dreams I often flew, without a plane or wings. In my dreams, I even climbed up trees or our house, and jumped, waving my hands, and flew. Sometimes I climbed so high, the details on the ground were hardly visible.
Up to the age of six, probably, I never saw a plane. However once in winter, I remember, a blizzard raged outside the windows. My father came home, if I remember correctly, from Rudaevka. He came into the house covered in snow, shook it off, and said:
"What weather! There is a whiteout. But behind the village of Wovchivka, not far away, a plane has landed in a field. The pilot has lost his way, and could not safely fly any further until he regained his bearings. "
I reacted as though I was burnt. I ran around the room, not knowing what to do. I seized a coat to run out of the house, but my parents stopped me, and I had to promise not to go out until the storm had passed.
But the storm showed no sign of easing. I watched out of a window, and with melancholy looked at the raging white haze, and nearly cried from disappointment, that it still continued.
The blizzard stopped that night while I slept soundly. When I woke up, I looked out the window, and immediately got ready to run to the field to look at the plane, but my father told me that the plane had already taken off.
Then I began to cry.
Some of the boys I knew lived at Wovchivka, and saw that plane. Ah, how I envied them!
Later I remember my mother leading me by the hand amongst a crowd of people somewhere. Probably it was in Boguchar at a market where we sometimes went when on a visit to my Aunt Lize. I was being dragged along unwillingly by my mother, when people started looking up into the sky and shouting something. Suddenly I heard from above an increasing, unclear rumble.
I lifted up my head and there it was, high in the clear sky, I saw something floating, like a plane. And suddenly I realised, that is what it was! My mother pulled at me, but I escaped from her grasp, and began to jump up and down, throwing a hand to the sky and shouting all the time like a madman:
"A plane! A plane!"
My mother said "be quiet, you, be silent! It is bad to shout like that!".
And passers-by looked not at the plane but at me, and smiled uncomprehending smiles. They truly did not understand the wonder of the plane flying.
Самолет
The Polikarpov I-5, first built in 1930, the main equipment of Soviet fighter units until 1936.
Photo source: http://avia.russian.ee/air/russia/pol_i-5.php
Будучи маленьким, я бредил самолетами. Виденные только на картинке, они мне снились часто по ночам. Во сне я сам, без самолета и крыльев, часто летал. Взобравшись на дерево или дом, я прыгал оттуда и, замахав руками, летел по воздуху. Иногда забирался так высоко, что землю внизу было еле видно.
Лет до шести, наверное, самолета я ни разу не видел. Однажды зимой, помню, несколько дней бесновалась за окном вьюга. Отец пришел домой, по-моему, из Рудаевки. Вошел в дом весь облепленный снегом и, отряхиваясь, промолвил:
- Ну и погодка. Белого света не видно. Там за селом, около Вовчивки, самолет сел на поле; летчик заблудился и дальше лететь не мог.
Меня словно обожгло; я забегал по комнате, не зная, что делать. Схватился за пальто, чтобы бежать в поле, но меня остановили, пообещав пойти туда, как только утихнет буря.
Буря все не утихала, я подходил к окну, с тоской смотрел на беснующуюся белую мглу и чуть не плакал от досады, что она не проходит.
Вьюга утихла ночью, когда я крепко спал. Проснувшись, я глянул в окно и, первым делом, засобирался бежать в поле смотреть самолет, но отец сказал, что самолет уже улетел. И тогда я заплакал.
Некоторые мальчишки, жившие на Вовчивке, видели тот самолет. Ах, как я им завидовал!
И вот однажды, помню, мать ведет меня за руку среди толпы людей по какой-то площади. Видимо, это было в Богучаре на базаре, куда мы, должно быть, в гости к тете Лизе приезжали. Я нехотя тащусь за матерью, перед глазами мельтешат о чем-то гомонящие люди. Вдруг я улавливаю идущий откуда-то сверху, все нарастающий непонятный гул. Поднял кверху голову и там высоко в чистом небе увидел что-то плывущее, похожее на самолет. И тут до меня дошло, что это же он и есть. Мать тянула меня, но я вырвался из ее руки, запрыгал на месте и, показывая в небо рукой, как сумасшедший начал орать на всю площадь:
- Самолет! Самолет!
- Тише, ты, тише! Нехорошо так кричать, - говорила мне мать, а прохожие смотрели не на самолет, а на меня и улыбались какими-то непонятными улыбками. Неужели они не понимали, что это же летит настоящий самолет?
December 1942
For the first time, a big military unit arrived in our village for rest and recreation. It consisted of parts of the 8th Italian army, which was defending the right bank of the Don River, forty kilometres from us.
Having coerced two or three families to live in one house, the forcibly vacated houses were occupied by the command and staff. They settled down in the village, together with a German Commandant's office which maintained order. Ordinary soldiers were lodged in hastily converted stables and cow sheds. Collective farm cattle were almost non-existent by that time.
We were not expelled from our house, but an officer lodged in our only living room, and all eight people in our family were forced to live in the kitchen. But the officer probably did not like our neighbourhood, and soon moved somewhere else, and no one else came to replace him.
Italians were remembered as cheerful, sociable people, who were all the time whistling and singing songs. The song of ours called "Katyusha" they liked especially, and we often heard them singing it.
Listen to the song Katyusha
From: http://www.barynya.com/mp3/index.stm
From Wikipedia:
Photo: Lidiya Ruslanova performing the song for Soviet soldiers during WWII.
Katyusha (Катюша) is a Russian Soviet wartime song about a girl longing for her beloved, who is away on military service. The music was composed in 1938 by Matvei Blanter and the lyrics were written by Mikhail Isakovsky. It was first performed by the celebrated folk singer, Lidiya Ruslanova. Some critics believe that Katyusha was not a Blanter composition, pointing out that a similar tune was used by Igor Stravinsky in his opera Mavra (1922) which he later adapted to Chanson Russe (1937).
Katyusha is a tender diminutive from the female name Ekaterina (Catherine). In Russian, many names have diminutives (besides nicknames). For example, the diminutive for Natalia is Natasha, and the tender diminutive for Natasha is Natashenka. In the case of Ekaterina (Catherine), Katya is the nickname and Katyusha, a tender diminutive.
The Russian song also gave name to the BM-8, BM-13, and BM-31 "Katyusha" rocket launchers that were built and fielded by the Red Army in World War II.
Soldiers did not steal in the open during the day, since they were afraid of the German Commandant, but at night sheep and pigs vanished from farms. They were not scared of the local inhabitants, since there were no reprisals.
Our neighbour Aunt Polka dug a potato from her kitchen garden, and an Italian soldier went straight from the stable where he was quartered to Aunt Polka's kitchen garden. He stopped near her, and not having asked permission, put the potato into his pocket. Aunt Polka seized a bunch of potato leaves and began beating the soldier about the head with it. She shouted loudly "Ah damn you! I will give you potatoes! I will tell the Commandant!
The soldier protected his head with his hands, and when Aunt Polka stopped hitting him, he cried, imitating her:
"Commmandant, Commandant!" and put his finger to his temple and twisted it, implying that she was crazy. However he took the potato from his pocket and threw it on the ground, and left. It was too dangerous to act like this with Germans, however.
Often Italians could be seen at the river, catching frogs which they ate, causing us to feel revulsion towards them. We would never have done such a thing.
In the village a curfew was in effect, and with the approach of twilight it was forbidden to appear on the street, under threat of being shot by the patrols.
With the approach of the cold weather, the Italians became pitiful to look at. They were dressed in light clothes which were not suitable for the frosty weather. From being cheerful and gallant, they turned into pitiable, dirty, pathetic creatures.
Often during patrol duty on the street, two patrol soldiers came into the house late at night to get warm, and stayed in the warmth for hours, obviously breaking service regulations and risking being punished. Having got warm, they started talking to us, and tried to teach us Italian. One of them from Milan patted me on the shoulder and reapeated "Carosh, Carosh" or "Good, Good" and also invited me after the war to visit him in Milan. He showed us photos of relatives, and repeated :"Hitler kaput!" (finished), "Stalin kaput!" "Mussolini kaput!". They had not been home in five years, and we were surprised and unable to understand how it was possible not to be given home leave in five years.
On one evening, having come to the house to get warm, our friends tried for a long time to explain something to us.
"Bang, bang!" they said, miming shooting a rifle, and having clapped a hand to their chest, pointed in the direction of the front. Eventually we guessed that they would soon leave for an advance.
That evening they were gloomy and were more often silent. They were not looking forward to going to the front in order to kill others.
The following day all the military was active. Soldiers began to move around, there were many commands issued, and the grumble of cars was heard. After noon, after jumping into vehicles, part of the group left for the front. Itn the village the only ones left was a group of eight, living in the house belonging to Aleha Suslin.
During these months we heard no news about the course of the war. We did not know what Moscow, Stalin, or the government were doing, and neither did the rest of the country. But despite that, there was no one who had any doubt that victory would be ours, that the Soviets would prevail. And when we saw with what despondency the Italians left for the front, it became clear that they also felt that their prospects were not brilliant. There was hope for a fast resolution to the conflict.
Once towards evening, passing on skis past the kitchen garden of Aleha's house, I saw the commander of the Italians, who lived in the house, run into the house. A command and shouts from inside were heard, and the soldiers putting on their clothes ran out into the court yard. They were close to panic, it seemed. They quickly harnessed a horse, and jumping into the moving sledge, galloped off along the street towards Kantemirovka.
By the time it was dark, we heard somewhere far away, near the Don River, stutters of a machine gun. It became clear: The guns were ours.
Декабрь 1942
Впервые за все время оккупации в селе расположилась большая воинская часть, прибывшая на отдых с передовых позиций. Это были части 8-й итальянской армии, которая держала оборону на правом берегу Дона, в сорока километрах от нас.
Согнав в один дом по две-три семьи, освободившиеся дома заняло командование и штабы. Расположилась в селе и немецкая комендатура, которая следила за порядком. Рядовые солдаты поселились в наспех переоборудованных конюшнях и коровниках. Колхозного скота к тому времени почти не осталось.
Нас из дома не выгнали, но в единственной нашей жилой комнате поселился какой-то чин, а мы все восемь человек вынуждены были жить на кухне. Но чину, видимо, не понравилось наше соседство, и он вскоре куда-то переселился, а к нам больше никого не вселяли.
Итальянцы запомнились как веселые, общительные люди, все время насвистывающие или напевающие какие-нибудь мелодии. Часто слышалась мелодия нашей «Катюши», которая им нравилась.
Солдаты в открытую не мародерничали, опасаясь немецкого коменданта, но по ночам у жителей пропадали то овцы, то поросята. У жителей перед ними страха не было, так как не было репрессий.
Наша соседка тетка Полька как-то копала у себя в огороде картошку, а один итальянский солдат шел к себе на конюшню прямиком через огород, мимо тетки Польки. Остановившись возле нее и не спросив разрешения, стал накладывать себе в карманы картошку. Тетка Полька схватила пук картофельной ботвы и начала изо всей силы стегать ею солдата по голове. При этом громко кричала: «Ах ты, проклятый! Я тоби дам картоху! Заявлю комэнданту!»
Солдат закрывал голову руками, а когда тетка перестала стегать, тоже закричал, передразнивая ее:
- Командатэ, командатэ! - и покрутил возле виска пальцем. Выбросил из карманов картошку и ушел. С немцами же так поступать было опасно.
Часто итальянцев можно было видеть у ручья, ловивших лягушек, которых они ели, вызывая этим у нас к ним брезгливое чувство.
В селе был установлен комендантский час, и с наступлением сумерек на улице появляться было запрещено под угрозой быть застреленными патрулями.
С наступлением холодов на итальянцев стало жалко смотреть; одетые в легкое, не предусмотренное для наших морозов обмундирование, они из веселых и бравых солдат превратились в жалких, грязных замухрышек.
Часто во время патрулирования на нашей улице, в поздние часы к нам в дом заходили погреться два патрульных солдата и просиживали в тепле часами, явно нарушая устав и рискуя быть наказанными. Отогревшись, начинали болтать что-то по своему, пытались учить нас итальянскому языку. Один из них, житель Милана, похлопывая меня по плечу, приговаривал: «Карош, карош», - и приглашал после войны в Милан. Показывали фотографии родственников и все повторяли: «Гитлер капут! Сталин капут! Муссолини капут!» Уже по пять лет они не были дома, и мы удивлялись - как это можно так долго не быть дома.
В один из вечеров, зайдя к нам погреться, наши знакомые долго пытались нам что-то объяснить.
- Пук, пук! - изображали стрельбу из винтовки, и, похлопав себя по груди, показывали руками в направлении фронта. В конце концов, мы догадались, что они скоро уходят на передовую.
В тот вечер они были мрачные и больше молчали. Знать не хотелось им идти туда, где убивают.
Через день вся воинская часть пришла в движение: засуетились солдаты, слышались какие-то команды, заурчали моторы машин. А после полудня, погрузившись в машины, часть ушла на передовую. В селе осталась команда всего из восьми человек, живших в доме Алехи Суслина.
Все эти месяцы мы ничего не знали о ходе войны: не знали как Москва, как Сталин, правительство, и вообще - как вся страна. Но, несмотря на это, не было ни у кого, почему-то, сомнения в том, что победа будет за нами, что советская власть выстоит. А когда увидели с каким унынием уходят на фронт итальянцы, стало понятным, что дела у них с войной не блестящи. Появилась надежда на скорое освобождение.
Однажды под вечер, проходя огородами на лыжах мимо дома Алехи, я увидел, как командир итальянцев, живших в доме, бежит бегом вниз по холму со стороны Рудаевки. Я остановился, заинтересовавшись. Старший вбежал в дом - оттуда послышалась какая-то команда, крики, и солдаты, на ходу одеваясь, стали выскакивать во двор. Было похоже на панику. Быстро запрягли лошадь и, на ходу вскакивая в сани, галопом помчались по улице в сторону Кантемировки.
А когда уже стемнело, то где-то далеко, со стороны Дона, послышались пулеметные очереди. Стало ясно: идут наши.
Trophies Dec 1942
(Dmitry Nikonorovich is 15 years old in this story. The village Kramarevka was near to Rudaevka. Kramarevka has disappeared, although Rudaevka still exists.)
It was a week after the Italians had retreated, and through the village had passed many soldiers going to the west. From the north, near Tali (Taly, Талы), the sound of the artillery cannonade continued unceasing. It was said that nothing of Tali remained, that all the houses had been destroyed.
As soon as the cannonade ceased, I, with Shurka, decided to go to Tali to find out what had happened, and to get if possible any "trophy" old clothes. It would be very desirable also to learn about the fate of our relatives.
Early in the morning before sunrise, not having taken with us even a piece of bread, we set out. There was a strong frost - the snow under our feet squealed a little, from behind the horizon the huge cold and red sun rose as we walked, hardly appearing through a frosty haze.
I was dressed in an old coat of my father's, which reached to my ankles. I belted it with an ill-starred soldier's German belt with an eagle on a metal plate and an inscription "God with us" in German.
Urged on by the frost, we quickly walked eight kilometres on a road heavily rolled by military machines, and from a hillock was visible the village of Tali, which stretched for kilometres along the small river Bogucharka. Steadfastly we peered into village, trying to see the destroyed and burnt houses, but they, strangely enough, stood untouched.
Ahead on the road at an entry to the village loomed the figure of a soldier with a rifle behind his back, in valenoks (warm felt boots) and a cap with lowered earflaps. Shifting from one foot to the other, he beat his hands on his sides, trying to warm himself. We understood that it was some guard post, and that we were not to pass the guard.
The sentry, for certain, had noticed us for a long time on the white deserted road and waited until we approached.
Involuntarily slowing down our steps, we came nearer to the soldier.
- Stop! - that stopped us! - where do you go? - he asked.
- To visit relatives, - we submissively answer.
- Here it is impossible, it is forbidden.
German belt buckle of the period, with the legend "Gott mit uns"
Photo: http://www.neaca.com/images/WWII_Nazi_Army_Belt_Buckle_1942_1_.JPG
We stood silently and were ready to turn back. But the sentry approached me and roughly removed the belt from me. He rolled it up and put it in his pocket. Whether he liked my belt, whether he removed it from me as from an arrested person - I do not know.
- Come with me! - he ordered us, and we went under his escort to the centre of Tali.
Crossing the bridge over the small river, I remembered a long time ago going over this bridge with my mother, going on a visit to Aunt Liza who lived at that time in the centre of the village. On the bridge at that time repair work was being done, and some old boards had been removed. Far, far below through gaps in the boards I could see the river below. Both the height, and the water passing beneath frightened me greatly. I stopped, and did not wish to cross the bridge. Mother had to carry me across.
That was a long time ago, and not in my mother's arms this time I strode across the bridge, under the escort of a soldier of the Soviet Red Army.
Having crossed the bridge, we entered the centre of the village. Here there was movement: the military moved quickly through the streets, but no local residents could be seen. There were none in the court yards, and the wooden shutters over the windows were closed in many houses. Civilians were escorted wherever they went by the military. It was a horrible sight, there was a sensation that we had all been taken captive by an enemy force.
This was the time right after the liberation from German occupation, and special departments tried feverishly to discover and catch those who had cooperated with the Germans.
In an area near one of the houses stood a column of people, perhaps fifty men. Near them a military escort with a machine gun stood guard. Our escort brought us to the column, talked with the guard, and then left us there, presumably back to his post. Our new guard ordered us to the tail of the column, where we stood for a long time. Listening carefully to the talk of those around us, we understood that they were policemen, and heads of the villages in the area.
We were in good company! What will happen to us? But to ask, to be indignant, to protest - we were rural boys, so we did not think to do that. We silently obeyed destiny and with apprehension waited for what was to come.
The cold began to penetrate our bones. First we shivered, then our teeth chattered. But at last an important military official arrived, and we were taken to a big one storeyed house, where we were ordered to sit on a bench in a small room and told to wait. When the guards left, a door into another room was left open. Through this door we could see two tiered plank beds, and we could see many men lying on them who were dressed differently to us - probably arrested people.
From time to time the armed Red Army man came into the house and called out loudly "Petrov! Sidorenko! Come quickly! Go!" These Petrovs, Ivanovs, Sidorenkovs left for somewhere, frightened to death from the expressions on their faces.
The time wore on towards evening, and nobody was interested in us. We dreamt of being in a warm log hut, but instead we sat and picked our noses, and our stomachs already rumbled with hunger.
Suddenly from a corridor a loud voice which forced us to shudder called out:
Hey boys! Come here!
We were called into another room, where an officer sat at a table.
- Sit down, - he said, pointing to chairs. We sat down.
Your surname? How old are you? Where are you from? Why did you come here? - The officer began to ask questions. Having received our answers, he thought for a while, not knowing, probably, what to do with us. He then took a piece of paper and began to write something. Presenting us with the piece of paper, he told us in a strict manner:
Here is a note. Show it if you are detained further. But go straight home, do not look left or right! Well, quickly! - and almost unnoticeably smiled, and a huge weight was lifted from our shoulders.
Almost running, we rushed home. We passed through the village, no one stopped us, and the soldier at the entry to the village had disappeared. The sun went below the horizon, the frost grew worse, and it got dark quickly. We longed to be home, where our loved ones were already very worried for our safety. But trophies were carried by Shurka: on the return journey he had picked up on a road behind a village, dropped god knows by whom, a most beautiful, very large piece of cloth in a coloured pattern. We also managed to get a cold slice of bread and gnawed at it as we walked home.
Трофеи
Декабрь 1942
(Село Крамаревка находилось рядом с Рудаевкой. Сейчас села Крамаревка нет, есть только Рудаевка.)
Уже прошла неделя, как удрали итальянцы, через село прошло много войск на запад, а севернее, в стороне Талов, все еще не смолкала артиллерийская канонада. Ходили слухи, что от Талов ничего не осталось, что все дома разрушены.
Как только смолкла канонада, мы с Шуркой решили сходить в Талы, чтобы все разузнать и раздобыть, если удастся, какого-нибудь трофейного барахла. Очень хотелось узнать о судьбе родственников.
Рано утром, еще до восхода солнца, не взяв с собой даже куска хлеба, мы двинулись в путь. Был крепкий мороз - снег под ногами аж повизгивал, из-за горизонта поднималось огромное холодное и красное солнце, еле просвечивая сквозь морозную мглу.
Одет я был в старое отцовское холодное пальто, достававшее мне до щиколоток. Подпоясан тем злополучным солдатским немецким ремнем с орлом на бляхе и надписью «С нами бог» по-немецки.
Подгоняемые морозом, мы быстро прошагали восемь километров по плотно укатанной военными машинами дороге, и вот с пригорка видны Талы, протянувшиеся на километры вдоль речки Богучарки. Пристально вглядываемся в село, стараясь увидеть разрушенные и сожженные дома, но они, как ни странно, стояли целыми.
Впереди на дороге у входа в село маячила фигура солдата с винтовкой за спиной, в валенках и в шапке с опущенными ушами. Переминаясь с ноги на ногу, он бил руками по своим бокам, стараясь согреться. Мы поняли, что это какой-то пост, и что мимо него никак не пройти. Часовой, наверняка, нас давно заметил на белой пустынной дороге и ждал, когда мы к нему подойдем.
Невольно замедляя шаги, мы приближались к солдату.
- Стой! - остановил он нас. - Куда идете? - спрашивает.
- Проведать родственников, - смиренно отвечаем мы.
- Сюда нельзя, запрещено.
Мы молча стоим и готовы уже повернуть назад. Но часовой подходит ко мне и бесцеремонно снимает с меня ремень. Скатал и положил себе в карман. То ли понравился ему мой ремень, то ли снял он его с меня как с арестованного - не знаю.
- Давай, вперед! - приказал он нам, и мы пошли под его конвоем в сторону центра Талов.
Проходя мост через речку, вспомнилось, как когда-то давно мы с матерью переходили этот мост, направляясь в гости к тете Лизе, жившей тогда в центре Талов. На мосту велись как раз в это время ремонтные работы - местами были сняты старые доски, и далеко, далеко внизу сквозь щели виднелась речная вода. И высота, и вода далеко внизу меня сильно пугали; я упирался и не хотел идти на мост. Матери пришлось взять меня на руки.
То было давно, и не на маминых руках теперь я шествую по этому мосту, а под конвоем солдата своей родной Красной Армии.
Перейдя мост, мы вошли в центр. Здесь ощущалось какое-то движение: сновали по площади военные. Местных жителей нигде не было видно, во дворах пусто, ставни во многих домах закрыты. По улицам и по площади иногда проводили под конвоем каких-то гражданских людей. От всего этого становилось жутковато, было ощущение того, как будто нас взяли в плен и привели в расположение вражеского стана.
То было время, когда сразу после освобождения Особые отделы лихорадочно выискивали и вылавливали тех, кто сотрудничал с немцами.
На площади возле одного из домов колонной стояли человек пятьдесят мужчин - возле них топтался конвойный с автоматом. Наш конвойный подвел нас к нему и, что-то переговорив, ушел, видимо, на свой пост, а новый наш страж приказал нам стать в хвост колонны, где пришлось простоять довольно долго. Вслушавшись в разговоры арестованных, мы поняли, что это были полицейские, и старосты из сел района.
Ничего себе компания! Куда мы попали? Но чтобы просить, возмущаться, протестовать - мы, деревенские пацаны, даже и не думали. Мы молча покорились судьбе и с тревогой ждали, что будет дальше.
От холода начинала пробирать дрожь и мелко постукивать зубы. Но вот, наконец, пришел какой-то военный - колонну увели, а нас забрал с собой. Привел в довольно большой одноэтажный дом, усадил на скамейке в маленькой комнатушке и приказал ждать. Уходя, дверь в комнате оставил открытой. Через эту дверь нам было видно в большой комнате напротив много двухъярусных нар и лежащих на них мужчин, по-разному одетых - видимо арестованных.
Время от времени в дом заходил вооруженный красноармеец и громко выкрикивал: «Петров! Сидоренко! Собирайся быстро! Пошли!» - и уводил куда-то этих Петровых, Ивановых, Сидоренковых, перепуганных насмерть, судя по выражению их лиц.
Время клонилось к вечеру, а нами никто не интересовался. В теплой избе после холода начало клонить в сон, и мы, сидя, клевали носами, а в желудках уже урчало от голода.
Вдруг в коридоре раздался громкий голос, заставивший нас вздрогнуть:
- Эй, пацаны! Давай сюда!
Нас позвали в другую комнату, где за столом сидел военный.
- Садитесь, - сказал он, показывая на стулья. Мы сели.
- Фамилия? Сколько лет? Откуда? Зачем пришли? - стал задавать военный вопросы. Получив на все ответы, он задумался, видимо, не зная, что же с нами делать дальше. Потом взял лист бумаги и стал что-то писать. Подавая нам бумагу, строго сказал: «Вот вам записка. Покажете, если вас задержат. И дуйте домой прямиком, никуда не заглядывайте! Ну, быстро! - и чуть заметно улыбнулся, а у нас сразу свалилась с души тяжесть.
Чуть ли не бегом рванулись мы домой. Прошли через все село, никто нас не остановил и даже солдата на входе в село уже не было.
Солнце садилось за горизонт, мороз крепчал, быстро стемнело. Изголодавшиеся, замерзшие поздно вернулись домой, где из-за нас уже сильно волновались.
С трофеями Шурке повезло: на обратном пути он подобрал на дороге за селом оброненную бог знает кем красивейшую, вышитую цветным узором большую скатерть. А еще мы подобрали на дороге промерзший кусочек хлеба и грызли его в пути.
Photo: Vladimir Gorodnjanski
Сенька Дроботов
Photo: Wikipedia
Почему-то он вспомнился мне по прошествии более чем шестидесяти лет. Что-то показывали по телевизору, что-то говорили о тех далеких временах. Все это напомнило мне мое далекое детство, бедное отрочество и юность, вспомнился он – Сенька Дроботов – мой хороший, верный друг, которого я тогда обрел. К сожалению, на короткое время.
Он появился в нашем селе за два года до начала Великой Отечественной Войны. Был он из беспризорников, года на полтора старше меня. Мне же было тогда 12 лет.
Государство, как мне помнится, заботясь о беспризорниках, отдавало их на воспитание в бездетные семьи
Жила в нашем селе бездетная, уже не молодая женщина тетка Полька, как мы ее звали. Ее небольшая хатка стояла почти на краю села, в конце огорода росли яблони и вишни.
Жила тихо, смирно, ни с кем не скандаля, ничем не выделяясь среди жителей села. Работала в колхозе.
Откуда-то, не знаю из каких мест, привезли и отдали ей на воспитание Сеньку Дроботова, тринадцатилетнего пацана-беспризорника. Она стала как бы его матерью и отвечала за его жизнь и благополучие. Он же должен был ее слушаться во всем и почитать как мать.
Он стал посещать нашу школу, и я запомнил день, когда он первый раз пришел на занятия. На большой перемене к нему стал приставать и задираться Витька Климчук, здоровый парень-переросток. Все кончилось тем, что Витька с подбитым глазом и окровавленным носом, не дождавшись конца занятий, ушел домой.
О! Это была интересная сцена. Таких драк между нашими пацанами еще никто из нас, деревенских, не видел; уж очень быстро и умело расправился Сенька с Витькой. Видно жизнь научила его постоять за себя.
Но тетке Польке пришлось из-за этого иметь неприятную беседу с директором школы. На самом же деле Сенька оказался добрым, отзывчивым парнем, вступать с ним в конфликты смельчаков больше не находилось. Мы же с ним подружились; нас почему-то тянуло друг к другу.
Я часто стал бывать у него дома. Целыми днями, летом, когда Тетка Полька была на работе, мы с ним во дворе, или в доме, чем-нибудь занимались. Сенька был смышленым, сообразительным парнем. У тетки Польки в сарае обнаружился кое-какой слесарный инструмент: напильники, плоскогубцы, молотки, зубило и пр. Не знаю, где он научился, но работал ими здорово. Он научил меня делать складные перочинные ножички, большие, так называемые, цыганские иголки и прочие нехитрые поделки. Все-то он умел. Таких людей в народе называют умельцами. После, когда уже шла война, мы с ним освоили шитье тапочек, что особенно было кстати: купить то их было негде, да и незачто.
Первое время, когда он появился у Тетки Польки, их взаимоотношения были как бы никакими, то есть ни хорошими, ни плохими. Со стороны тетки Польки не замечалось по отношении к нему каких-либо строгих требований, понуканий, окриков. Не заметно было также близких, теплых отношений, какие бывают между матерью и родным сыном. Сенька жил как бы сам по себе. По своей натуре добрый, не злой, он никогда не грубил тетке, помогал ей по хозяйству: таскал воду, рубил дрова.
Постепенно их отношения становились теплее, начиналось сближение. В кругу других женщин тетка Полька уже начинала хвалить Сеньку. « Какой он хороший помощник, какой он смышленый, добрый, сообразительный», - говорила она женщинам.
Среди сверстников Сенька был бесспорным авторитетом. Его уважали, слушались; во всех играх, забавах, при стычках с пацанами из другой деревни он был всегда вожаком, командиром.
Время шло. В 1941-ом году грянула война с Германией. К началу войны Сеньке было уже 15 лет. Для нас, пацанов, началась настоящая трудовая жизнь – работа в колхозе. Летом 1942 года немцы дошли аж до нас, фронт отодвинулся дальше на восток, и мы оказались на оккупированной территории.
В памяти о том времени не возникают какие-либо ужасы, бедствия, о которых приходилось слышать. Нас все это миновало, нам просто повезло, не затронуло то, что происходило в других местах.
Колхозы немцами не были ликвидированы, но нас, подростков работать в них не очень принуждали, и, поэтому, много времени мы были предоставлены самим себе. В лесах, на полях после прохождения фронта осталось много брошенного того, что стреляло, взрывалось, убивало. А как нам, пацанам все это было интересно! Так хотелось пострелять, поразряжать, пощупать. И в то же время как это было опасно для жизни! Много погибло детей и подростков, много осталось калек и инвалидов после прохождения фронта.
Ребят нашего села эта беда как-то обошла стороной: никого не убило, не покалечило. Не потому, что мы не копались в этом барахле, не разряжали, не стреляли, не взрывали. Занимались этим много. Но у нас был Сенька Дроботов, видно бог ему дал интуицию, способность чувствовать опасность для жизни во всех этих забавах, он учил нас, предостерегал от опасного шага.
Время шло, мы подрастали, подошло время влюбляться. Сенька из подростка превращался в видного парня. Чуть выше среднего роста, со спортивного вида фигурой, с волнистым русым чубом он стал предметом воздыхания деревенских девчат.
По вечерам на деревенской улице, несмотря на то, что шла война и мы были в оккупации, собиралась на вечеринки молодежь. Там играла гармошка, пели песни.
Сенька и ребята его возраста стали посещать эти вечеринки. Там, на этих вечеринках, и встретил он свою любовь. Ею стала Маруся Пивнева, красавица, певунья, хохотунья. Многие парни сохли по ней, но она всем предпочла Сеньку Дроботова. Вскоре все увидели, как они влюбились друг в друга. На вечеринках были все время рядом, и покидали ее вместе, раньше всех.
Между тем прошло лето, пришла осень, а в декабре наша Красная Армия освободила нас от немцев. Фронт с тяжелыми боями стал продвигаться дальше на запад. Ребят 1925 – 1924 г.г. рождения призвали в армию сразу же, как только прогнали немцев. Сеньку тоже призвали.
Провожали призывников почти всем селом. Плакала тетка Полька, рыдала Маруся, истово, не стесняясь никого, целовала Сеньку, долго не отпускала от себя, словно не хотела его никому отдавать.
Фронт отошел от нас не очень далеко, там шли тяжелые, кровопролитные бои. Наших ребят, можно сказать не обученных бросили в это пекло, и они почти все там погибли. Получила похоронку и тетка Полька. Сообщали, что Дроботов Семен Павлович погиб смертью храбрых в боях с немецко-фашистскими захватчиками.
А у Маруси к весне уже стала заметна беременность. В начале лета она родила мальчика, назвала его Семеном, Сенькой.
Мы, молодые ребята, кому осенью предстояло идти на войну, и молодые девчата также собирались вечерами на деревенской улице, пели, плясали, играли, расходясь по домам только под утро.
Однажды мы собрались на вечеринку на площадке напротив дома, где жила Маруся с матерью. Пели, играли. Из дома вышла Маруся и стала немножко в сторонке от нас, наблюдая наши игры. Видно вспоминала, как совсем недавно бывала на таких же вечеринках вместе с Сенькой.
Вдруг стал накрапывать дождь. Расходиться не хотелось. И тут Маруся пригласила нас всех к себе в дом, чтобы укрыться от дождя. Мы, без шума, стараясь не разбудить ребенка, разместились в большой комнате.Но все равно из соседней комнаты послышался вдруг громкий, требовательный плач. Мы все притихли, слушая его.
Это подавал голос маленький Сенька Дроботов.
Senka Drobotov
Photo: Wikipedia
For some unknown reason I remembered something after more than sixty years. Something on the tv spoke to me about those times long gone. It reminded me about my childhood, my poverty in adolescence and as a youth. I was reminded of Senka Drobotov, who I had as a good, true friend for such an unfortunately short time.
He appeared in our village two years before the beginning of World War II. He came from a shelter for homeless children. The state at that time gave such children to childless familes for education and a loving home life. He was a year and a half older than me, and I was at that time twelve years old.
There lived in our village a childless woman, old Aunt Polka as we called her. Her small hut stood almost on the edge of the village, and apple trees and cherries grew at the end of her kitchen garden.
She lived silently, without disturbing the peace, not arguing with anyone, and without acquaintances in the village. She worked on the collective farm.
Where he came from I do not know, but Senka Drobotov, thirteen years old, was given to her to raise. She became his mother, and was responsible for his life and well being. He was told he should obey her in all matters, and to esteem her as his mother.
He began to come to our school, and I remember the day when he first came to class. During lunch time he began to pick a fight with Vit'ka Klimchuk, a healthy but fat, large boy. It ended when Vit'ka got a black eye and a bloody nose, and he went home early.
Oh, it was an interesting time. Such fights between us boys living in the country, we rarely saw. Senka very quickly and skilfully finished Vit'ka off. It was obvious that whatever life he had led to that point, he had certainly learned to stand up for himself.
But Old Aunt Polka had to have an unpleasant conversation with the principal because of the fight.
In fact Senka appeared to us to be a kind, sympathetic boy, and he did not have any more fights with any of us. We made friends with him. For some reason, he and I gravitated to each other and became good friends.
I began to spend some time at his place. During the whole day, in the summer when Aunt Polka was at work, we played together in the back yard, or in the house, or were engaged in something.
Senka was a clever, sharp boy. Some metalwork tools were found in Aunt Polka's shed - files, flat-nose pliers, hammers, a chisel and so forth. I do not know where he learned their use, but he was a good worker with these tools. He taught me to make a folding penknife, large needles and other simple hand made articles. He was able to do anything. Some called him a skilled craftsman. Later when the war came, we mastered sewing slippers, but that was essential, there was no where to buy them otherwise, and in any case no money for the purpose.
When he first appeared at Aunt Polka's house, their mutual relations were neutral, that is neither good nor bad. We did not notice her making any strict requirements of him, nor did she shout at him. We also did not notice any close, warm emotions between them, such as would occur between a mother and her natural son. Senka lived as though inside himself. As for his nature, he was not malicious, he was never rude to Aunt Polka, and helped her with chores such as carrying water and cutting fire wood.
Gradually their attitudes to each other became warmer, and a rapprochement developed. In the company of other women, Polka began to praise Senka. "What a wonderful helper he is, how clever, kind, and acute" she said to other women.
Among his contemporaries, Senka was the indisputable authority. He was respected and obeyed at all times. In games and in skirmishes with the boys from the other villages he was always the leader, the commander.
Time passed. In 1941 war with Germany burst upon us. At the beginning of the war Senke was 15 years old. For us boys, the labour of life in the collective farm began. In the summer of 1942 the German front passed our territory, and we turned out to be in occupied territory.
In my memories of that time there are no horrors, we heard of no disasters. It passed us all by, we were simply lucky, and we heard no mention of what had occurred in other places.
The collective farms had not been liquidated by the Germans, but to us teenagers we were not so much forced to work in them, and therefore we had a lot of time to ourselves. In the woods, in the fields after the passage of the front there remained a lot of reminders of the horrors of war, the explosions and the deaths. And to us boys, that was interesting! We wanted to do some shooting ourselves, to feel these emotions. Even so, it was dangerous. We lost many children and teenagers, and many cripples and invalids were left behind after the passage of the front.
Even so, the children of our particular village were bypassed by these problems. No one was killed, no one was crippled. Not because we did not search through the rubbish, did not shoot guns, or did not blow things up. But we had Senka Drobotov, it was obvious God had given him intuition, the ability to recognise danger to life in all our dangerous entertainments, and he taught us, and warned us away from dangerous pursuits.
Time passed, we grew up, and the time approached for all of us to fall in love. Senka changed from just a teenager to a very visible and desirable presence. He was hardly above average height, but with a strong physique, and wavy fair hair, he became the focus of attention of many of the girls in our rural community.
In the evenings in the streets in the country, in spite of the fact that there was a war on, and we were occupied, the youth of the area gathered for parties. We played the accordion, and sang songs.
Senka and his contemporaries began to visit these parties. Here, he fell in love. She was Maria Pivneva, a beauty, a singer, a happy girl. Many young men chased her, but she preferred above all Senka Drobotov. Soon everyone could see that they had fallen in love with each other. At parties they were always beside each other, and left together before everyone else.
Meanwhile summer passed, autumn came, and in December our Red Army had delivered us from the Germans. The heavy fighting of the front moved further to the west. Children born from 1924 to 1925 were called up for military service, and Senka was also called up.
Almost the whole village saw off the recruits when they left the village to join the army. Aunt Polka cried, Maria cried, and in front of everyone kissed Senka, and held him for a long time, not wishing to allow him to leave.
The front was not so far from us, and there were heavy, bloody fights. Our untrained children were thrown into hell, and almost all of them were lost. Aunt Polka received information that Drobotov Simeon Pavlovich had died bravely in fighting the fascist aggressors.
By spring, Maria's pregnancy was already obvious. At the beginning of summer she gave birth to a boy, whom she named Simeon, or Senka.
We young children would ourselves go to war in the autumn, and with the young girls of the village we again gathered in the village street, to sing, to dance, to play, and to go home only at daybreak.
Once we gathered for a party at a place opposite the house where Maria and her mother were. We sang and played. Maria left the house, and stood a little apart from us, looking at our games. She obviously remembered, how so recently she was at the same sort of parties with her Senka.
Suddenly a trickle from the skies became heavy rain. Maria invited us all to her house to shelter from the rain. We entered silently, trying not to wake her child, and went into the main room. But soon from the next room came a loud crying. All of us became silent, listening to the crying child.
Thus little Senka Drobotov made his presence felt.
Тетя Оля
Photo: http://static.flickr.com/53/136596810_335b79218b_o.jpg
В Рудаевке, на тихой улочке в маленькой хатке жила наша тетя Оля, мамина младшая сестра с двумя дочерьми - Диной и Кларой - моими двоюродными сестрами.
Летом, обычно по воскресеньям, в хорошую солнечную погоду мать одевала нас по праздничному и вела в гости к тете Оле.
Летом во дворе, под огромной яблоней у самого порога, всегда стоял у них стол. С нашим приходом стол накрывали скатертью, ставили самовар и начиналось чаепитие. Приходили еще две-три тетиных Олиных коллег-учительниц - за столом становилось шумно и весело.
Мы, дети, напившись чаю, уходили играть в сад, а во дворе продолжалось чаепитие, сопровождавшееся шумной беседой. Слышался время от времени голос матери и громкий на всю улицу, взрывной, заразительный хохот тети Оли. Я после в жизни не встречал такой хохотушки, как она. Помню ее всегда веселой, неунывающей, несмотря на трудную судьбу. Ее мужа, дядю Федю, которого я не помню, репрессировали и загнали в Сибирь, когда Дина и Клара были еще малютками. Оттуда он больше не вернулся - тетя Оля одна в те трудные времена вырастила двух девочек и дала им образование.
Aunt Olja
In Rudaevka, on a quiet side street in a small hut lived our aunt Olja, my mother's younger sister with her two daughters - Dyne and Clara, my cousins.
In summer, on Sundays in good weather, we were usually dressed in our best clothes by our mother, and went to visit Aunt Olja.
In summer there was always a table under a huge apple tree near the doorway at Aunt Olja's. Upon our arrival a cloth was spread, a samovar was placed there, and we began to drink tea. Two or three of Aunt Olja's teacher colleagues also usually came, and in a short time the table became noisy and cheerful.
We children, having drunk our tea, left to play in the garden, and in the court yard the tea drinking proceeded, accompanied by noisy conversation. The voice of our mother could be heard, and also the loud, explosive, infectious laughter of Aunt Olja was heard from time to time. Never after have I heard such laughter. I remember her always cheerful, despite her difficult life.
Her husband, Uncle Fedja who I do not remember, was subject to repression, and was sent to Siberia when Dyne and Clara were still babies. He never returned from Siberia, and Aunt Olja during those hard times brought up and educated the two girls.
Ботинки
Photo: http://www.canadiana.org/citm/_images/common/c007815.jpg
Намолоченное зерно нужно было как можно быстрее сдать государству, вывезти в Кантемировку на заготовительный пункт. Для вывоза зерна организовали обоз из десяти, кажется, подвод. Возчиками и одновременно грузчиками, назначили пацанов. Попал в обоз и я. Были среди нас две, или три девчонки.
Зерно возили на волах. Грузили подводы на току и, растянувшись цепочкой по Титаревскому шляху, двигались в путь на Кантемировку. Путь не близкий: двадцать километров. Тихо бредут волы в степи по шляху, поскрипывают колеса, мерно колыхается тяжело нагруженный воз. Хорошо ехать и отдыхать в дороге, растянувшись на зерне и глядя в небо, следить за парящим в высоте коршуном, высматривающим добычу на земле.
Кантемировка, расположенная в долине, открывалась взору вся вдруг с вершины горы. Пугал опасный, крутой спуск - приходилось заклинивать одно колесо у подводы для торможения.
Приемный пункт заготзерна работал круглые сутки. Разгрузившись, трогались в обратный путь. Вернувшись в Крамаревку и не заходя даже домой, сразу грузились новым зерном, меняли волов и, получив в колхозной кладовой печеного хлеба и подсолнечного масла, снова трогались в путь на Кантемировку.
Часто в пути нас заставала ночь. Однажды я ехал в обозе последним. Груженые, мы выехали из Крамаревки уже после захода солнца. На степь опускалась тихая теплая летняя ночь, загорались в небе яркие звезды и все четче обозначался в небе млечный путь. Луна еще не всходила. Медленно брели волы, покачивалась подвода, слышались с передних подвод, время от времени, крики возчиков:
- Эгей! Пошел, пошел!
- Что спишь, зараза!?
- Цоб, цобэ!
В надвинувшейся темноте уже почти не видно едущую впереди подводу. Под мерное покачивание и скрип колес потянуло в сон, но я изо всех сил старался не уснуть. Тяжелели веки, глаза закрывались сами собой, и я на какое-то короткое время забывался чутким сном. Волы как будто чувствовали, что хозяин уснул, и замедляли шаг, отставая от обоза. Очнувшись, я еле слышал уже голоса возчиков и скрип колес далеко ушедшего вперед обоза.
- Гей, гей! Пошел, пошел! - гнал я почти бегом своих волов, догоняя обоз.
В какой-то момент сон свалил меня окончательно. Завалившись на зерно, я крепко, по-настоящему, уснул. Не знаю, сколько я спал, но вдруг, проснувшись, почувствовал, что что-то не так. Волы мирно пасутся; взошедшая луна поднялась уже довольно высоко, освещая степь своим призрачным светом. Дороги нигде не видно.
Я понял, что волы, учуяв свободу, пока я спал, походя, щипая траву, ушли в степь. Где я? В какой стороне дорога? Не знаю. Прислушался - кругом тишина. Лишь одни сверчки сверчат в этой тишине. И тут я испугался: мной овладел страх. В то время ходили слухи о том, что какие-то люди по ночам нападают на отставшие в степи подводы с зерном и грабят их.
Сижу на возу и не знаю в какую сторону ехать. Вдруг далеко в стороне послышались еле различимые голоса людей и скрип колес. Я быстро погнал в ту сторону своих волов и вскоре пристроился в хвост к какому-то обозу, оказавшегося обозом из соседнего села Титаревки.
К заготпункту я приехал, когда уже совсем рассвело. Мои друзья уже разгрузились, но без меня не решались ехать домой. Увидев меня, обрадовались, а когда я рассказал про свою историю, долго смеялись, подшучивая надо мной.
Без перерыва, без отдыха, без нормального сна, лишь урывками в дороге погружаясь в чуткий, тревожный сон, постоянно подгоняемые председателем и бригадиром, мы уже довольно много дней возили зерно. Хотелось уже хорошенько выспаться дома в нормальных условиях.
Как-то раз, возвращаясь порожняком из Кантемировки и не доехав километра три до дома, мы повернули к кринице, что была в полукилометре от дороги, чтобы напоить там волов. Солнце уже зашло, на землю опускались мягкие летние сумерки. Напоив волов, мы уже хотели трогаться дальше, как кто-то из нас предложил остаться тут до утра. Все согласились, уговорившись молчать об этом дома, чтобы не получить нагоняй, а за задержку сослаться на поломку чьей-то подводы.
Распрягли волов и пустили их пастись. Ребята насобирали сучьев в посадке и разожгли костер, а девчонки сварили в ведре кулеш из имевшегося у нас пшена.
Стоял теплый вечер с летними, доносившимся с полей запахами трав, был вкусный кулеш у костра, и мы были свободны. Долго еще слышался в ночи в нашем таборе громкий смех, девчоночий визг, пока все не угомонились и не уснули на подводах крепким сном.
Проснулись, когда солнце уже поднялось, высушило росу на траве и начало припекать. Волов нигде поблизости не увидели и поиски их ничего не дали. Прелесть вчерашнего вечера как ветром сдуло, но делать нечего, и мы втроем - Мишка, Васька и я - взяв с собой батоги, побрели в село за другими волами, предчувствуя бурю при встрече с председателем и гадая, чем все для нас закончится.
Никто бы не узнал о нашей ночевке у криницы, если бы не волы, отпущенные нами пастись, не пришли под утро на колхозный двор, где их и увидели. Поднялся переполох. Чуть позднее подошли и мы. Боже мой, что было! Председатель орал на нас, грозился всякими карами, а мы виновато опустив головы, молча слушали его ругань. Потом отлучили из стада своих отдохнувших волов и погнали к кринице, где нас с беспокойством ждали остальные.
В этот день председатель не смог доложить в район о количестве сданного хлеба за сутки: сдача была сорвана. Из района последовал грозный окрик, а нас еще больше стали подгонять. Но как бы там ни было - и мы, и волы немножко отдохнули.
После того лета с волами я больше за всю свою жизнь дела не имел, но добрая память о них осталась на всю жизнь. Сотни лет, верно служивший крестьянину, вол был вытеснен из сельского быта машинами всего через несколько лет после описываемых мною событий. Люди моего поколения - последние свидетели его использования в крестьянском труде. Только что нарождавшийся теленок мужского пола кастрировался, вырастал и становился основной тягловой силой в наших краях. Крупный (намного крупнее коровы), с большими рогами, покорный, медлительный, почти никогда не бегающий бегом, он обладал большой силой и выносливостью.
Целыми днями под палящим солнцем, запряженный в нехитрую упряжь - ярмо, он мог возить тяжело груженые возы, арбы с сеном или снопами, таскать плуг, вспахивать поле.
Выпряженных вечером волов, пастух гнал в ночь на пастбище, где они паслись и отдыхали. Рано утром все стадо лежало на выгоне за амбарами, пережевывая жвачку. Отсюда их брали и запрягали в ярмо на целый день.
Как ни спешили с вывозкой зерна, но уже стало ясно, что колхозу своими силами с этим скоро не управиться и тогда на помощь откуда-то прислали военную машину с шофером-солдатом, невысокого роста русоволосым парнем лет двадцати двух, звавшимся Николаем.
Меня и Ивана Твердохлебова, как ребят покрепче, прикрепили к этой машине грузчиками, и наступили для нас с ним трудные дни, наполненные тяжелой, изнурительной работой, а время работы на волах осталось в памяти, как приятное воспоминание. Нагрузить и разгрузить подводу зерном раз в десять легче, чем грузовую машину. На волах полдня едешь до Кантемировки, да полдня обратно - успеешь отдохнуть. Десять же потов сойдет, пока вдвоем нагрузишь машину, а она за двадцать минут проскочит путь от Крамаревки до Кантемировки и, не успев отдохнуть, начинаешь разгрузку.
Если бы за ту работу, что я выполнял в колхозе, мне платили сполна, как положено, то я, наверное, один бы мог прокормить нашу большую семью, но мы работали ничего не получая, и если и старались больше заработать трудодней, то не потому, что на них надеялись получить побольше, а потому, чтобы не числиться симулянтом, уклоняющимся от спасения родины.
Работали отец, Люся, я, но жили бедно: не во что было одеться, обуться. С наступлением осени по утрам уже было прохладно, а я был бос, мерзли ноги, но благо, засунув их поглубже в зерно, можно было спасаться от холода.
- Ты почему босиком до сих пор ходишь? - спросил меня однажды Николай, наш шофер, и я ответил:
- Не во что обуваться.
И тогда, когда мы ночью грузились на току, Николай высыпал в машину тайком от весовщика пару ящиков зерна, минуя весы, а в Кантемировке на рассвете заехал в один из дворов на дальней улице и, рискуя попасть под трибунал, продал это лишнее зерно хозяевам.
После разгрузки заехали на базар, и Николай за вырученные деньги купил у одного мужика пару солдатских ботинок.
- На, носи! - сказал он, отдавая их мне. А мне и радостно было оттого, что я теперь обут и что не страшна теперь мне зима, но и не ловко оттого, что ничем не могу его отблагодарить.
The Boots
Photo: http://www.canadiana.org/citm/_images/common/c007815.jpg
It was compulsory to hand over the grain that had been threshed as soon as possible to the state, and to take it out to Kantemirivka, which was the staging point for grain.
Transport for the grain was organized to be done by ten young people,
The ten people who were to both load and transport the grain consisted mostly of boys, as well as two or three girls.
The grain was hauled by oxen. We loaded the carts on the floor of the barn, and having got into a line on the Titarevka Road, we set out for Kantemirivka. It was not close, at least twenty kilometres away. Silently the oxen marched across the plain, wheels squeaking from the swaying, heavily loaded cart. It was good to have a rest on the way, stretched out on the grain and looking up at the sky, watching a kite soaring above, looking for prey on the ground.
Kantemirivka, located in a valley, suddenly became visible from the top of the mountain pass. It was a frightening, dangerous, steep descent, and it was necessary sometimes to jam one wheel to brake the cart.
The place where grain was to be offloaded worked all day and night. Having unloaded, we got moving immediately on the road back. Having returned to Kramarevka, not even having gone to our homes, we were immediately loaded with more grain, changed oxen, and having received from a collective farm pantry some baked bread and sunflower oil, we got under way again back to Kantemirivka.
Often on these trips, night found us. Once I was last in a string of carts. After being loaded, we left Kramarevka just after sunset. The steppe fell silent, it was a warm summer night, bright stars began to light the heavens, and the whole Milky Way was sharply defined in the clear night sky. The moon was not up yet, the oxen walked slowly along, the cart rocked, and the shouts of the bullock drivers were heard from time to time:
- Ehe! go!, go!
- What, you sleep, you plague!?
- Cob, Cobe!
Already in the swiftly gathering darkness it was not possible to see the cart ahead. With the regular rocking and creak of wheels it was like a dream, and I tried hard not to fall asleep. My eyes grew heavy, my eyes closed by themselves, and for a short time I was immersed in a dream. The oxen sensed that the driver was asleep, and slowed their steps, lagging behind the other carts. Regaining my wits, I could hardly hear the voices of moving carts and the creak of wheels far in the distance ahead.
- Hey! Hey!! Go, Go!
- I almost made the oxen run, trying to catch up with the other carts.
Even so, I still found it very hard to stay awake. Having eaten well, I really did fall asleep this time. I do not know how long I slept, but suddenly I woke up, feeling that something was not right. The bullocks were grazing peacefully, and the rising moon was now high enough that it covered the steppe in a shining light. There were no roads visible anywhere.
I realised that the bullocks, sensing freedom while I slept, had gone off the road, cropping grass, and were now in the middle of the trackless steppe. Where was I? On what side of the road? I did not know.
I listened hard, but only crickets chirred in the silence. Now I was frightened. Fear took possession of me, since I had heard that people at night attack any carts which lagged behind on the steppe, and plundered them.
I sat on the cart and did not know which direction to go. Suddenly from one side I heard distinctly the voices of people and the creak of wheels. I quickly drove the oxen towards the disappearing tail end of the line of the other carts, and soon enough came to the next village, Titarevka.
I arrived at the storage depot when it was dawn. Friends had already unloaded, but without me they did not dare to go home. They were delighted to see me, and when I told them my story, they laughed for a long time, making fun of me.
Without rest or interruption, without proper sleep, only sometimes in fits and starts on the road but even then immersed in bad dreams, we were constantly hurried by the director and the foreman, and for many days we did this work of carrying grain. All we wanted to do was to go home, to sleep in our own beds.
Once, coming back empty from Kantemirovka and not having gone three kilometres from the village, we turned off to a well, that was five hundred metres from the road, to give the oxen a drink. The sun was already down, and the soft summer twilight fell on the earth.
Having given the bullocks water, we were getting ready to get under way when someone suggested waiting there till morning. We all agreed readily, and decided to say nothing about it when we got home to avoid a scolding, but decided to make an excuse of a breakage to one of the carts.
The bullocks were unharnessed and let go to graze. The boys gathered branches and got a fire going, the girls cooked kulesh in a bucket from some millet that we had.
It was a warm summer evening, with tall grass around, tasty kasha at a fire, and we were free. For a long time loud laughter was still heard in our camp, as well as girlish squeals until we all quietened down and fell sound asleep on the carts.
We woke up with the sun already up, the dew had dried from the grass, and it had become hot. The oxen were nowhere to be seen, and although we searched, we could not find them. The charm of the previous evening had blown away like the wind, but there was nothing to be seen, and the three of us, Michael, Vasyok and I, having taken our whips, plodded on looking for the wandering bullocks, having a presentiment of a storm when we had to meet the chairman of the collective, and wondering where we would end up.
In fact, no one would have found out about our spending the night at the well if the oxen, after being let off to graze, did not come at daybreak to a collective farm court yard where they were seen. The alarm was raised. A short time later we also arrived.
My God, what a to-do! The chairman shouted at us, threatened us with punishments, and we guilty ones listened silently with lowered heads to his abuse. Then we separated our oxen from the collective's herd, and drove them to the well where the others were anxiously waiting for us.
The chairman could not send a report that day for the tally of the quantity of grain handed over, since the chain of delivery had been broken. From the village a terrible noise followed us. But anyway, we and the oxen had had a little bit of a rest, at least.
The remembrance of that summer with the oxen has stayed with me as a pleasant memory all my life. For hundreds of years oxen have served the peasant, but have now been superseded in rural life by machines a few years after the events described above. The people of my generation were the last ones to witness their use in rural life. Immediately after being born a male calf was castrated, grew up, and became a basic draft animal in our region. They were much larger than cows, with big horns, obedient, sluggish, almost never running, they were strong and enduring.
For whole days under the scorching sun, harnessed in a simple yoke, it could haul heavily loaded carts, bullock drays with hay or sheaves of wheat, or drag a plough to dig up a field ready for crops.
Unharnessed in the evening, the oxen were driven by the cowherd to a night pasture where they grazed and rested. Early in the morning the whole herd of oxen were back behind the barns, chewing their cud. From there they were taken and harnessed in a yoke for the rest of the day.
It had become clear that the collective farm would soon not, by its own efforts, be able to cope with the effort needed to transport the grain in time. A military truck was sent to us with a soldier-driver, who was small in height and blond haired, about twenty two years of age, called Nikolay.
As young men, I and Ivan Tverdohlebov were fairly strong, and were attached to this machine as loaders, and we spent many difficult days with Nikolay, filled with heavy, wearisome work, and the time spent with the bullock teams remained only as pleasant memories. To load and unload a cart is ten times easier than a truck. Using oxen, at midday you go up to Kantamirovka, and by midday the next day you are back, leaving time for recuperation. Using a truck, you load it, spend twenty minutes getting to Kantamirovka, then you have to start unloading, without time for a rest.
If I had carried out that sort of work on the collective farm, and was paid accordingly, I could have supported a large family. But with this work, we toiled for almost nothing, and if we tried to earn more, we would be deviating from the Communist ethos of our native land.
My father, Lucy and I worked hard, but lived poorly. There were no new clothes to put on, and no shoes. With the approaching autumn, the mornings were already cool, but I was barefooted, my feet were freezing, and it was a blessing to thrust them deep into the grain to warm them there.
"Why do you go barefoot?" our driver, Nikolay, asked me once, and I answered that I had no shoes to put on.
Once when we were loading at night, Nikolay poured out of the hopper secretly from the man on the scales two barrels of grain. After leaving the scales, in Kantamirovka at dawn we came into a courtyard in a distant street where he sold this grain on the black market, risking being caught by the tribunal.
After unloading the remaining grain at the depot, Nikolay used the money to buy from a muzhik a pair of soldier's boots.
"Take them!" he told me, handing them to me. To me it was wonderful, because now I had shoes to put on,and winter was not so terrible for me, but I was also uncomfortable, because I had nothing to give him in return.
Смерти в глаза
Photo: http://www.saunalahti.fi/~ejuhola/7.62/t34-85a.jpg
Еще с вечера где-то со стороны Дона были слышны далекие пулеметные очереди и уханье орудийных выстрелов, уже удрал в большой панике из нашего села небольшой гарнизон итальянских солдат, находившийся у нас во все время немецкой оккупации, а сегодня утром… о! о! какая перемена во всем!
Наша Красная Армия двинулась на запад, прорвав фронт и преследуя отступающие части 8-й Итальянской армии, стоявшей полгода на позициях по правому берегу Дона в шестидесяти километрах к востоку от нас.
Рано утром мимо села, на полном ходу, с десантниками на броне, поднимая гусеницами снежный вихрь, промчались в сторону железнодорожной станции Кантемировка наши танки Т-34. Потом через село потянулись войска: проходили пехотные части, кавалерийские эскадроны, шли машины с прицепленными артиллерийскими орудиями, походные кухни, повозки. Люди, машины, пушки, лошади — все двигалось на запад, не останавливаясь в селе.
Жители стояли на улице у дворов, радостно приветствовали своих освободителей. Небывалое возбуждение охватило нас, пацанов. Мы мотались как оглашенные по селу, бегали друг к другу, делясь свалившимися на нас впечатлениями. Да и как было не возбуждаться, не восхищаться, не радоваться и не гордиться всем тем, что проходило, проезжало, пробегало перед нами. Всего полгода прошло, как мы видели отступающих, вернее убегающих наших солдат от страшного, грозного врага, боясь попасть в окружение, в плен. Ни самолетов наших, ни танков не видно было нигде, одни солдаты с обреченным видом, в мокрых от пота гимнастерках, не все даже с винтовками, спешили на восток, к Дону. В небе одни лишь немецкие самолеты, охотившиеся чуть ли не за каждым нашим солдатом. Унылое, гнетущее настроение владело нами, мирными жителями. «Что будет? Что будет?» было у всех на уме.
Сколько вражеских солдат, танков, артиллерии, машин прошло вслед за нашими отступающими войсками. Все это казалось неодолимым, непобедимым. А где же все это теперь? В обратную сторону ничего не прошло, ничего мы не видели. Уничтожили все-таки наши воины эту грозную силу. Так как же было не гордиться, не восхищаться, нам, пацанам, всем этим.
Через полгода совсем другая армия была перед нами. Какие могучие танки — эти Т- 34, какая артиллерия, а, главное, какие веселые, бравые, тепло и добротно одетые, наши солдаты, все с автоматами вместо винтовок.
Вместе с другими ребятами я оказался на общем колхозном дворе, где возле конюшни расположились, гомонили и чем-то , видно было, озабочены человек 15 солдат и с ними офицер - командир. Все они суетились вокруг большой грузовой машины и прицепленным к ней артиллерийским орудием. Слышались распоряжения и команды офицера. Видимо что-то случилось то ли с машиной, то ли с орудием, и командир торопил всех, чтобы быстрее устранить неполадки двинуться догонять своих.
Мы подошли поближе и стали с интересом наблюдать за их действиями. Я особенно заинтересовался командиром. Статный, в белом новом полушубке, подпоясанным широким ремнем с пистолетом на боку, с портупеями через плечи, в красивой зимней шапке со звездой, он четко отдавал команды, распоряжения. Живой, энергичный, всем своим видом, своими действиями, он производил на меня неизгладимое, положительное впечатление. Казалось, что только таким должен быть командир Красной Армии, что только такому командиру и можно с удовольствием, беспрекословно подчиняться и идти за ним в бой.
Мы кучкой стояли поблизости и с интересом наблюдали необычную для нас, будоражащую мальчишеское воображение картину. Вдруг командир повернулся в нашу сторону, быстро осмотрев нас, громко сказал, указывая на меня рукой:
— Слушай, парень! Иди сюда!
Я сразу не понял, что он зовет меня, и стоял, не двигаясь с места.
— Да, да! Ты иди сюда, — уже требовательней позвал он. Я быстро подбежал к нему.
— Слушай, — говорит он — вот записка, отнеси ее быстро в Рудаевку.
И объяснил где и кому ее передать. Я схватил записку и уже был готов бежать в Рудаевку, которая была в трех километрах от нас, но вдруг вспомнил, что в конюшне стоят лошади и, что можно поехать верхом. Я забежал в конюшню, снял с крючка уздечку, набросил ее на первую попавшуюся под руку лошадь, вывел ее из конюшни, сел верхом и направился по дороге в сторону Рудаевки. Понукал лошадь на галоп, хотелось побыстрее выполнить очень важное, как мне казалось, задание командира, но лошадь оказалась старой, ленивой клячей и никак не хотела быстро бежать.
Передо мной впереди простилалась белая, пустынная, зимняя степь. Но вот вдалеке на моей дороге показалось что-то темное, движущееся мне навстречу, похожее на танк. Вскоре я мог различить и определить, что это был действительно танк Т-34, идущий на небольшой скорости. Мне подумалось, что это танк, отставший от колонны, прошедшей утром мимо села, и теперь ее догонявший. Вот он все ближе и ближе. Я остановил лошадь на обочине дороги и стал ждать пока он проедет.
В это время в небе, в стороне от нас появился, откуда-то взявшийся, не высоко летящий, самолет. Я увидел, что это немецкий истребитель-бомбардировщик Фоке-Вульф; мы, пацаны, знали почти все типы немецких военных самолетов, научились распознавать их даже по гулу мотора. Самолет начал маневрировать и взял курс на приближавшийся ко мне танк, и когда танк был уже рядом со мной, сорвался на него в пике.
В голове у меня лихорадочно пронеслась мысль о том, что сейчас рядом со мной рванет бомба и мне конец; я успел увидеть в сумраке кабины белеющее лицо пилота — это летела на меня моя смерть, стало страшно. Подчиняясь, видимо, инстинкту самосохранения, мгновенно спрыгнул с лошади, упал и буквально вжался в землю, ожидая взрыва бомбы. Танк остановился рядом со мной, взрыва не было, но по броне громко простучали пули, видимо, крупнокалиберного пулемета, а самолет, взревев мотором, вышел из пике, набрал высоту и улетел. Стало тихо, только двигатель танка негромко работал на холостом ходу.
Я поднялся с земли, огляделся. Моя перепуганная лошадь умчалась домой и была уже далеко, самолета нигде не видно. Открылась крышка люка на башне танка, и оттуда вылез по пояс танкист в шлеме на голове.
— Ну что, парень? Живой?— улыбаясь, спросил он.
— Живой,— отвечаю.
—
— Ну, будь здоров, — сказал танкист и исчез в башне, закрывая за собой люк.
— Танк двинулся дальше, а я остался один среди поля. Немного оправившись от нервного потрясения, все еще не веря в то, что жив, я пошел дальше, на Рудаевку, выполнять задание так понравившегося мне командира. Там у сельсовета, где я должен был передать записку, уже никого не было. Делать нечего — я побрел домой. На общем дворе возле конюшни тоже уже никого не было: видимо, устранив неисправности, они двинулись догонять своих.
Так и не довелось мне выполнить очень важное, как мне казалось, задание командира Красной Армии, но довелось посмотреть смерти в глаза и запомнить тот случай на всю жизнь.
Looking Death in the Eye
Photo: http://people.howstuffworks.com/allies-bomb-northern-nazi-germany.htm
Ever since nightfall, somewhere from the banks of the Don bursts of machine gun fire and the rumble of cannon were audible. The small garrison of Italian soldiers had been firing at us during the whole of the German occupation, but by this morning the fear and panic was gone from our village. It was a huge change for everyone.
The shock troops, the front line of our Red Army had moved on to the west, having broken through the enemy front, and were pursuing fleeing parts of the Italian Eighth Army, which had been stationed for six months on the right (west) bank of the Don, sixty kilometres to the east of us.
Early in the morning flowing past the villages, were Soviet commandoes in armoured vehicles, like caterpillars in a blizzard, flowing past the Kantemir
